Читать онлайн «Классы наций. Феминистская критика нациостроительства». Страница 64

Солидарность же часто формируется с мужчинами своего социального класса (многие из которых также оказались маргинализованы в процессе реформ). При этом немногочисленные постсоветские левые (сосредоточенные на классовом анализе) группы, за исключением отдельных активистов, не признают гендерного неравенства как особого вида угнетения[571], утверждая, что капиталисты угнетают всех работников и поэтому нет причин выделять женщин в отдельную категорию. Анализ угнетения женщин потребовал бы поднять проблемы гендерного разделения домашнего труда, эксплуатации (женской) сексуальности (и сексуальности вообще как элементарного конституирующего уровня), насилия, гендерной цензуры в культуре и, соответственно, усложнения левой позиции, т. е. признания того, что угнетателями могут быть не только капиталисты, но и трудящиеся мужчины, заинтересованные в угнетении других групп (цветных рабочих, женщин и т. д.). Кроме того, это потребовало бы анализа организационной культуры и внутренней стратификации самих левых организаций, посредством членства в которых многие их члены и конструируют свою «мужественность сопротивления». Деконструкция собственной позиции и идентичности – работа сложная и болезненная и выполняется только тогда, когда этого нельзя избежать.

В тех случаях, когда женские НПО фокусируются на проявлениях патриархата на микросоциальном уровне и ставят знак равенства между всеми женщинами, они могут оказываться «соучастницами» эксплуатации женщин в своих странах. Руководящие ими образованные активистки получают преимущества и выстраивают карьеры на основании гражданского участия, занимаясь непосредственной артикуляцией женских проблем[572] и не рассматривая сложное переплетение классового и гендерного неравенства. Таким образом складывается «противодействие» объединению трудящихся, преследуется более узкий фокус интересов и расчленение классовой позиции. Очевидно, можно говорить о деполитизации феминистского активизма, если тот сосредоточивается на политиках идентичности, власти силы дискурса (служащего интересам тех, кто контролирует его производство, и структур власти), множественных идентичностях вне анализа структурного неравенства в условиях формирования, а не уменьшения экономического различия (что происходит не только в постсоциалистическом регионе).

Без внятной теории, выросшей из социологического и контекстуализированного анализа, не происходит «деконструкции» культуры как структуры угнетения, и гендерное неравенство оказывается редуцированным до «психологии», индивидуальных предрассудков. Читая русскоязычные феминистские блоги и разговаривая с белорусскими студентками магистратуры и молодыми активистками, я пришла к выводу, что «общепринятым» объяснением гендерного неравенства в нашей части света оказывается «мизогиния» (как психологическая категория). Даже такая материальная вещь, как разница в оплате труда мужчин и женщин, которая обычно приводится в качестве доказательства структурного неравенства, рассматривается вне контекста социального разделения труда. В таком случае требование ее уравнять вообще теряет физический смысл, как и требование «отказаться от стереотипов, поддерживать женщин, выбирать женщин в бытовой, экономической, политической среде, отказаться от мизогинии, объективации и сексизма»[573]. Постмодернистская критика скептически относится к возможности системного анализа институционализированной власти, а «массовое общество» (в том смысле, которое придавал этому термину Г. Маркузе) Интернета оказалось наиболее восприимчивым к представлению о свободе как потребительской идее «наличия выбора» – неважно, сортов печенья, пола или сексуальности:

«Программа обширная и интересная. В особенности хотелось бы отметить очень крутой спектакль “Обезьяна Кафки” в постановке театра “Ида Шмулич”. Также отдельного внимания заслуживает документальный фильм “Чалалай” о необычном подходе к вопросу гендера в традиционной культуре одного из индонезийских островов. На фоне верований, представляющих собой смесь ислама и местных анимистических культов, там существует сразу целых пять гендеров. Кроме того, обязательно стоит посмотреть экспозицию Ксении Громак, которая фотографировала людей, ощущающих себя вне пола и гендера, дабы показать человеческое тело вне рамок “мужчина-женщина”, – поделился… один из организаторов фестиваля»[574].

Пол и сексуальность оказываются не конституирующими элементами социального, вокруг которых выстроились первичные социальные разделения и которые потому так сложно перестроить, а результатом произвольного и легко изменяемого «выбора». Вне исторического анализа «насилие» перестает быть политической, а становится «бытовой» категорией и связывается не со структурой власти, а со все той же «мизогинией», а для «устрашения» сомневающихся в его существовании приводятся сенсационные (а потому не вызывающие доверия) цифры.

Возможно, это и имела в виду в процитированной в начале этого текста записи моя младшая коллега, увидевшая, что «гендер» не сыграл той роли в инициации общественных изменений, которая связывалась с этим концептом. Но, как писал Гегель, сова Минервы начинает свой полет в сумерках: значение исторических процессов можно понять после того, как они произошли. Если уже наступило время, когда мы можем оглянуться на произошедшее с какого-то расстояния и сделать попытку коцептуализировать его, то вопрос состоит в том, какой проект освобождения может дать феминистская теория «после социализма». Иными словами: в каких категориях должен быть сформулирован постсоветский «женский вопрос»?

Я использую термин «постсоветский» (регион), так как считаю происходящие процессы в значительной степени общими для ряда стран с общим прошлым.

См.: Альтюссер Л. Идеология и идеологические аппараты государства (заметки для исследования) / Пер. с франц. С. Б. Рындина // Неприкосновенный запас. 2011. № 3 (77).

См., например: Soviet Social Scientists Talking: An Official Debate About Women / M. Buckley (ed.). London: MacMillan Press, 1986.

Иллюстрацией может быть комментарий, оставленный в социальной сети Facebook: «И все же (извиняйте, феминистки) женщинам как-то простительней так себя вести. Они ближе к земле, практичнее и не подряжались всегда быть логичными и последовательными» (см.: URL: https://www.facebook.com/nikolai.rudensky/posts/1018146288198489?comment_id=1018179978195120¬if_t=feed_comment_reply).

См.: Спивак Г. Могут ли угнетенные говорить? // Введение в гендерные исследования / С. В. Жеребкин (ред.). Харьков; СПб., 2001. Ч. II: Хрестоматия. С. 649–670.

Здравомыслова Е., Тёмкина А. Введение. Феминистский перевод: текст, автор, дискурс // Хрестоматия феминистских текстов / Под ред. Е. Здравомысловой, А. Тёмкиной. СПб., 2000. С. 5–28.

См. об этом: Ушакин С. Пол как идеологический продукт: о некоторых направлениях в российском феминизме // Поле пола. Вильнюс, 2007. С. 94–110.

Mohanty C. «Under Western Eyes» Revisited: Feminist Solidarity Through Anticapitalist Struggles // Signs: Journal of Women in Culture and Society. 2002. Vol. 28 (1). P. 501–502.

В Беларуси примером такого образа является полоцкая княжна Рогнеда, насильно увезенная в жены киевским князем Владимиром.

Yuval-Davis N. Gender and Nation. London: Sage Publications, 1997. P. 39–68.

См., например, автореферат диссертации, посвященной белорусской святой Ефросинье Полоцкой: Мыслівец Г. М. Традыцыя шанавання Еўфрасінні Полацкай: генезіс, развіццё, сучаснасць. Аўтарэферат дыс…. канд. гiст. навук. Інстытут гісторыі Нацыянальнай акадэміі навук Беларусі. Мінск, 2015. URL: http://referat.vak.org.by/index.php?go=Files&in=view&id=22547.

С этим подходом связано появление значительного количества текстов, авторы которых трактуют постсоветское как постколониальное.

См., например, блок статей «Гендер и постсоветские нации» в международном научном журнале Ab Imperio (2007. № 1. Приглашенный редактор раздела – Е. Гапова).

Примером может служить широко обсуждавшийся в СМИ (очевидно) насильственный брак чеченки Хеды Гойлабиевой. См., например: Гапова Е. Свадьба с преданной // Грани.ру. 2015. 15 мая. URL: http://grani.ru/blogs/free/entries/240963.html.

См., например: Гараев Д. Поворот к исламу: практики ношения хиджаба в современной Казани // Практики и идентичности: гендерное устройство: Сборник статей / Е. Здравомыслова, В. Пасынкова, А. Темкина, О. Ткач (ред.). СПб., 2012.

Среди ярких «гендерных» дискуссий последнего времени – обсуждение допустимости наименования «телка» в отношении молодых женщин и вопрос о том, является ли оно оскорбительным. Поводом к дискуссии стало сообщение в Твиттере либерального ресурса Meduza («Мужики, тут инструкция, как не обижать телочек https://meduza.io/cards/kak-ne-byt-seksistom-v-rossii») к размещенной на сайте ресурса колонке под названием «Как не быть сексистом в России?».