Читать онлайн «Возмездие на пороге. Революция в России. Когда, как, зачем?». Страница 54

При сохранении существующего и, насколько можно понять, идеологически обусловленного для российских реформаторов механизма стерилизации денежной эмиссии в Стабфонде (при неизменной цене отсечения) приостановка роста валютных резервов приведет к сжатию денежного предложения.

В то же время спрос на деньги будет, по мнению аналитиков ЦМАКП, продолжать интенсивно расширяться, в первую очередь за счет вкладов населения и наличных денег.

В результате возникнет масштабный разрыв между динамикой денежного спроса и предложения, который будет покрываться прежде всего за счет снижения ликвидности банковской системы страны. В условиях проведения прежней чрезмерно жесткой финансовой политики (обусловленной не только бюрократической привычкой, но и либеральной идеологией) это приведет к исключительно опасному снижению ликвидности банковской системы.

В частности, уровень ликвидности, характерный для дестабилизации банковской системы в мае 2004 года, может быть достигнут к середине 2006-го, а уровень, наблюдавшийся во время системного кризиса августа 1998-го, – к середине 2007 года. Ликвидность банковской системы будет снижаться вплоть до изменения политики государства (перехода к рефинансированию банковской системы Центробанком или отказу от политики стерилизации денежной массы) либо до банковского кризиса.

Поскольку качество государственного управления в путинской России не вызывает никакого сомнения, развязывание банковского кризиса представляется более вероятным исходом. Между тем он, если и не может быть приравнен к масштабной техногенной катастрофе по комплексности и разрушительности воздействия, затронет все сферы общественной жизни, большинство развитых регионов (и совершенно точно – Москву) и с легкостью может стать катализатором системного кризиса.

Понятно, что это лишь один из возможных сценариев, однако сам факт его обнародования представляется весьма знаменательным с учетом как принципиальной отстраненности от политики специалистов ЦМАКП, так и их добросовестной близости к государству,[47] позволяющей обращаться к общественному мнению только после исчерпания возможностей всех остальных инструментов воздействия на ситуацию и корректировки намечающихся проблем.

Власть как субстанция наиболее уязвима, подвержена внешним воздействиям и даже перехвату в момент ее передачи, какой бы законной, неоспоримой и легитимной не являлась бы эта передача. Недаром даже в самых демократических странах именно процедура передачи власти, при всей ее условности и символичности, является одной из наиболее охраняемых государственных церемоний. Недаром и в нашей стране именно при передаче власти традиционно вспыхивали мятежи, распространялись слухи о «подмене» царя и появлялись разного рода самозванцы, порою даже успешные.

Напомним, что все эти колоссальные проблемы возникали при передаче власти даже в стране, в которой легитимность власти была практически абсолютной и определялась почти божественным статусом монарха и самодержавия как общественного института. В сегодняшней же России ситуация представляется значительно более сложной и напряженной.

В самом деле: легитимность власти может опираться либо на свободное волеизъявление народных масс, доказательное для них самих, либо на их неявно выраженное, но опять-таки безусловно очевидное для них приятие ими данной власти. Как правило, данное приятие имеет весьма серьезную, хотя отнюдь не обязательно осознаваемую (и даже, как правило, не осознаваемую подавляющим большинством населения) в явной форме содержательную основу – согласие общества с глобальным проектом его развития и самоосознания, носителем, символом и ключевым инструментом осуществления которого является (или умеет себя представлять) соответствующая власть. Согласие с этим проектом как основа легитимности власти может быть традицией или привычкой, но наличие самого осуществляемого глобального проекта представляется категорически необходимым условием устойчивой легитимности власти.

Как это ни парадоксально, люди, большинство которых, взятое по отдельности, готово неограниченно долго «по привычке» терпеть постылую жену, в совокупности оказываются не способны из тех же соображений терпеть бесконечно более далеких от них руководителей своих стран. Возможно, это связано с подспудным сознанием значительно большей значимости вторых даже для их собственной частной жизни.

Легитимность, основанная на прямом и явном волеизъявлении населения, является демократической, а порождаемая подразумеваемым, неявно проявляемым и, как правило, оказываемым заранее, «авансируемым» доверием этого же населения, – авторитарной.

Не вызывает сомнения, что вне зависимости от того, считать ли режим Путина демократическим или авторитарным, он испытывает глубочайшие и, по всей видимости, неизлечимые проблемы как с демократической, так и с авторитарной составляющими легитимности.

Действительно: последовательное искоренение, а затем и дискредитация в глазах общественного мнения уже не только сути, но и фасада демократии в лице соответствующих институтов окончательно и бесповоротно лишает путинский режим всякой надежды на демократическую легитимность. Обрушившись всей своей силой на демократическую основу собственной власти, он совершил своего рода самокастрацию, оставив себе в будущем возможность уповать лишь на авторитарные механизмы и институты.

Однако авторитарные механизмы – и в этом одновременно заключается как один из одновременно зловещих и ироничных парадоксов современной истории, так и источник внутренней силы демократического устройства – предъявляют к правящим режимам качественно более высокие требования. Ведь относительное несовершенство, чтобы не сказать – примитивность авторитарных механизмов, вынуждает представителей государства собственным умом, энергией и организованностью восполнять отсутствие или слабость инструментов непосредственного восприятия и учета общественных интересов.

Современная правящая бюрократия – и в этом нет никаких сомнений, – последовательно создав авторитарный режим, никоим образом не соответствует объективным требованиям, предъявляемым им к ней самой. Она напоминает недоросля, купившего на случайно свалившиеся ему на голову «нефтяные» деньги мощный роскошный автомобиль, но не удосужившегося ознакомиться не только с правилами дорожного движения, но и с азами управления машиной.

Уже одна ее органическая неспособность не то что породить сколь угодно хилый общенациональный проект, но даже и осознать саму необходимость этого проекта (а не его симулякров) полностью исключает все ее надежды на приобретение, пусть даже в сколь угодно отдаленном будущем, авторитарной легитимности.

Таким образом, ни демократическая, ни авторитарная легитимность, несмотря на все успехи в надувании различного рода рейтингов, оказываются в принципе недоступными для путинского режима.

А значит, всякая, пусть даже жестко контролируемая административными и политическими инструментами, процедура передачи власти представляет для него смертельную опасность, которую в принципе невозможно избежать.

Именно поэтому, кстати, столь оголтелую ненависть возбудило у правящей бюрократии создание группой безобидных либералов, не способных договориться даже между собой, вполне невинного и беззубого «Комитета-2008». Ведь напоминание о неизбежности передачи власти в 2008 году (пусть даже и передачи самим себе) лишь для скользящего по поверхности явлений либерала является простой и безобидной констатацией бесспорной календарной истины. Для представителя же режима, особенно ощущающего, а то и понимающего его суть (а таких, как это ни парадоксально, немало), простое перечитывание календаря звучит страшным и едва ли не мистическим напоминанием о неизбежности политической гибели. Те же, кто по непониманию или геройству рискует напоминать власти очевидное, становится естественным объектом и жертвой ее гнева, ярость и разрушительность которого лишь усиливается по мере роста понимания его исторического бессилия.

Насколько можно понять, Путин и его окружение с нарастающей ясностью ощущают холодное дыхание весны 2008 года уже с начала 2005 года. Как бы ни устал лично президент от интриг, страха и груза ответственности, он вряд ли способен отказаться от связанного со своим статусом уровня потребления, в том числе (а с учетом общего уровня жизни представителей силовой олигархии, к которой он, по-видимому, принадлежит – в первую очередь) и символического.