Читать онлайн «Московские легенды. По заветной дороге российской истории». Страница 40

— А я ее видел, — говорю.

— Нет, вы видели подвальную, ее мы уже сломали, а под ней еще была, самая страшная: в одном ее отделении картошка и дрова лежали, а другая половина была наглухо замурована… Мы и сами не знали, что там помещение есть. Пролом сделали и наткнулись мы на дубовую, железом кованную дверь. Насилу сломали, а за дверью — скелет человеческий… Как сорвали дверь — как загремит, как цепи звякнули… Кости похоронили. Полиция приходила, а пристав и цепи унес куда-то.

Мы пролезли в пролом, спустились на четыре ступеньки вниз, на каменный пол; здесь подземный мрак еще боролся со светом из проломанного потолка в другом конце подземелья. Дышалось тяжело… Проводник мой вынул из кармана огарок свечи и зажег… Своды… кольца… крючья…

Дальше было светлее, свечку погасили.

— А вот здесь скелет на цепях был.

Обитая ржавым железом, почерневшая дубовая дверь, вся в плесени, с окошечком, а за ней низенький каменный мешок… При дальнейшем осмотре в стенах оказались еще какие-то ниши, тоже, должно быть, каменные мешки».

На месте бывшей Тайной экспедиции было построено здание для Духовной консистории — синодской канцелярии.

После пожара 1812 года к Лубянской площади были присоединены «три обывательских владения, — как сказано в решении Комиссии для строений в Москве, ведавшей восстановлением города, — без строений ныне остающиеся» — видимо, выморочные участки; были снесены петровские укрепления, засыпан ров, стены и башни Китай-города приведены «в их вид, соответствующий древности», другие же участки по периметру образовавшейся площади проданы частным лицам под застройку. Участок по левой стороне площади (если смотреть от Никольской башни) от Театрального проезда до Пушечной улицы (сейчас его занимает универмаг «Детский мир») приобрел князь А. А. Долгоруков и выстроил двухэтажный длинный дом, первый этаж которого был приспособлен под лавки и сдавался торговцам. В этих «долгоруковских рядах» снимали помещение торговцы самыми разными товарами: в 1830-е годы тут торговал, среди прочих, И. Дациаро — владелец фирмы, специализировавшейся на продаже эстампов, гравюр и картин, — внешний облик Москвы 1830–1840-х годов мы представляем в основном по нескольким сериям «Виды Москвы», изданных им. В 1890–1900-е годы в одном из помещений находился трактир Колгушкина, который посещали издатели и авторы «народных книг».

Лубянская площадь. Литография по рисунку С. Дитца. 1850 г.

В 1880-е годы сзади Долгоруковских лавок был пристроен магазин «Лубянский пассаж», оборудованный на европейский манер, наподобие других появившихся тогда в Москве магазинов-пассажей.

По правой стороне Лубянской площади, на месте разобранного за ветхостью дома Университетской типографии, в 1823 году трехэтажный большой дом выстроил Петр Иванович Шипов — личность весьма таинственная. В одних источниках его называют камер-юнкером, в других — камергером. В. А. Гиляровский называет его генералом, известным богачом, человеком, «имевшим силу в Москве», перед которым «полиция не смела пикнуть». Однако никто из писавших о Шипове современников не сообщает никаких сведений о его происхождении и биографии.

Известен Шипов в Москве был тем, что, построив на Лубянской площади дом с торговыми помещениями в первом этаже и квартирами во втором и третьем, он разрешил занимать квартиры всем, кому была нужда в жилье, не брал со своих жильцов плату, не требовал прописки в полиции, и вообще никакой записи их не велось.

Дом Шипова в Москве называли «Шиповской крепостью».

«Полиция не смела пикнуть перед генералом, — рассказывает В. А. Гиляровский, — и вскоре дом битком набился сбежавшимися отовсюду ворами и бродягами, которые в Москве орудовали вовсю и носили плоды ночных трудов своих скупщикам краденого, тоже ютившихся в этом доме. По ночам пройти по Лубянской площади было рискованно.

Обитатели „Шиповской крепости“ делились на две категории: в одной — беглые крепостные, мелкие воры, нищие, сбежавшие от родителей и хозяев дети, ученики и скрывшиеся из малолетнего отделения тюремного замка, затем московские мещане и беспаспортные крестьяне из ближних деревень. Все это развеселый пьяный народ, ищущий здесь убежища от полиции.

Категория вторая — люди мрачные, молчаливые. Они ни с кем не сближаются и среди самого широкого разгула, самого сильного опьянения никогда не скажут своего имени, ни одним словом не намекнут ни на что былое. Да никто из окружающих и не смеет к ним подступиться с подобным вопросом. Это опытные разбойники, дезертиры и беглые с каторги. Они узнают друг друга с первого взгляда и молча сближаются, как люди, которых связывает какое-то тайное звено. Люди из первой категории понимают, кто они, но молча, под неодолимым страхом, ни словом, ни взглядом не нарушают их тайны…

И вот, когда полиция после полуночи окружила однажды дом для облавы и заняла входы, в это время возвращавшиеся с ночной добычи „иваны“ заметили неладное, собрались в отряды и ждали в засаде. Когда полиция начала врываться в дом, они, вооруженные, бросились сзади на полицию, и началась свалка. Полиция, ворвавшаяся в дом, встретила сопротивление портяночников изнутри и налет „иванов“ снаружи. Она позорно бежала, избитая и израненная, и надолго забыла о новой облаве».

В 1850-е годы, после смерти Шипова, дом приобрело «Человеколюбивое общество». С помощью воинской команды из него изгнали всех обитателей, которые в большинстве своем, уйдя, осели неподалеку на Яузе, положив начало знаменитой Хитровке. «Человеколюбивое общество», подремонтировав дом, стало сдавать квартиры за плату. Его заселила, по словам Гиляровского, «такая же рвань, только с паспортами» — барышники, торговцы с рук, скупщики краденого, портные и другие ремесленники, чьим ремеслом была переделка ворованного так, чтобы хозяин не узнал.

Продавалось же все это поблизости на толкучем рынке вдоль Китайгородской стены с ее внутренней стороны от Никольских ворот до Ильинских. Здесь между стеной и ближайшими зданиями было свободное незастроенное пространство, в прежние времена соблюдаемое в военных целях. В 1790-е годы московский генерал-губернатор Чернышев распорядился построить на пустом месте «деревянные лавки для мелочной торговли». Вскоре возле лавок возникла торговля с рук и образовался толкучий рынок.

Пространство, занимаемое рынком, в различных документах и в разное время называли то Новой, то Старой площадью, поэтому в мемуарах можно встретить и то, и другое название. В настоящее время название Старая площадь закрепилось за проездом вдоль бывшей Китайгородской стены от площади Варварских ворот до Ильинских ворот, а Новая площадь — от Ильинских ворот до Никольской улицы, то есть там, где и находился рынок.

Э. Лилье. Толкучий рынок в Москве. Литография 1855 г.

В народе же это место называли просто Площадью, без уточняющих эпитетов. Это народное название оставило напоминание о себе в фольклорном выражении «площадная брань». Очеркист второй половины XIX века И. Скавронский в своих «Очерках Москвы» (издание 1862 г.) замечает, что на Площади «нередко приходится слышать такие резкие ответы на обращаемые к ним (покупателям) торгующими шутки, что невольно покраснеешь… Шум и гам, как говорится, стоном стоят». Особенно умелой руганью отличались бабы-солдатки. Они, по словам Скавронского, «замечательно огрызаются, иногда нередко от целого ряда». Именно эту высшую степень умения ругаться и имеет в виду выражение «площадная брань».

Толкучка на Площади была полем коммерческих операций всякого жулья и в то же время последней надеждой бедноты.

Многие мемуаристы описывали этот рынок, а художники-жанристы изображали его. Рынок середины XIX века изображен на литографии Э. Лилье. На этом листе представлены типы еще крепостных времен. Иная толпа на картине В. Е. Маковского, написанной в 1879 году. Но и над теми и другими людьми веет вечный, неизменный дух российской толкучки, сохранившийся и на современных подобных рынках.

На толкучем рынке никто не был застрахован от самого наглого и ловкого обмана: покупал одно, а домой принес другое, примеривал вещь крепкую, а оказалась в дырах. Н. Поляков — московский писатель 1840–1850-х годов — сравнивает торговцев толкучего рынка со всемирно известным тогда фокусником Пинетти и отдает им пальму первенства перед иностранной знаменитостью. Однако Поляков предлагает взглянуть на рынок и с другой — «светлой» — стороны: «Впрочем, для людей, небогатых средствами, толкучий рынок — сущий клад: здесь бедняки и простолюдины приобретают для себя одежду и обувь за весьма умеренную или дешевую цену, а в так называемом общем столе, устроенном на скамеечках и на земле под открытым небом, получают завтрак, обед или ужин, состоящий из щей, похлебки, жареного картофеля и пр. за три, четыре и пять копеек серебром… Тут же находится подвижная цирюльня, заключающаяся в особе старого отставного солдата, небольшой скамеечки, на которой бреют и подстригают желающих, с платой: за бритье одна копейка серебром, а за стрижку три копейки. Все это очень просто, свободно, удобно, просторно, дешево и сердито».