Читать онлайн «Почему ненавидят Сталина? Враги России против Вождя». Страница 53

Правда, к этому времени, чтобы остудить пыл ретивых максималистов, «партийным решением» их разослали «по разным городам: в Воронеж, Самару, Ленинград, Новосибирск и т. д.» Но, по признанию Бухарина, обсудив ситуацию на совещании «правого центра», оппозиционеры решили, что «нет худа без добра», вознамерившись заняться «сколачиванием новых кадров на периферии для вербовки новых сторонников». Периодически посещая Москву, пылкие «р-р-еволюционеры» сообщали «о настроениях на местах, о местных работниках, о своих «успехах» в деле подбора кадров контрреволюционной правой организации». Работа кипела, и это согревало душу их вождя.

«Обычно, – пояснял в своих письменных показаниях Бухарин, – эта информация передавалась не на совещаниях центра, а другими путями: эти приезжавшие заходили ко мне или к Томскому или к Рыкову и рассказывали о положении дел… Из вопросов, имевших особое значение, следует отметить информацию Рыкова о Ягоде. Рыков, который был в свое время связан с Ягодой… однажды сообщил, что Ягода заявил себя нашим сторонником, но что он, Ягода, желает держаться на особо конспиративном положении в силу рода своей службы и что это особо конспиративное положение нужно тщательнейшим образом оберегать».

В начале лета 1932 года, «на даче у Томского», прошло совещание центра правых, на котором заговорщики пришли к выводу, что «платформа правых» 1929 г. устарела, и «было решено приступить к выработке новой платформы». Ее основную суть решили сосредоточить на критике «партийного режима, «диктатуры Сталина» и обосновать «переход к методам насильственного свержения руководства». На этом совещании тройки было решено, что платформу будут вырабатывать «ребята» Угланова.

Сын крестьянина Николай Угланов образование получил в сельской школе, до революции работал приказчиком в Петербурге. В 1913–1914 гг. стал председателем профсоюза торгово-промышленных служащих. В сентябре 1921 г. стал секретарем Петроградского губкома ВКП(б), но после вступления в конфликт с главой Ленинграда Зиновьевым в феврале 1922 г. был переведен секретарем Нижегородского губкома. С осени 1924 года 1-й секретарь Московского комитета партии и член ЦК. Став одним из лидеров «правых», он выступил против сворачивания нэпа, форсирования индустриализации и коллективизации и в ноябре 1928 года лишился своих постов. После этого работал председателем Астраханского горбыттреста, затем начальником сектора по производству товаров ширпотреба в Наркомате тяжпрома.

Понятно, что у амбициозного фрондера, фактически не имевшего образования, но совершившего головокружительную карьеру от приказчика до 1-го секретаря московской парторганизации, а затем лишившегося престижных постов, были все основания ненавидеть Сталина. Поэтому Угланов принял поручение центра правых, и через некоторое время платформа была выработана.

Причем, как пишет Бухарин: «Она получила известность под именем рютинской платформы. Однако была платформой всей правой контрреволюционной организации… Ее идейные основы – критика экономической политики партии и правительства, критика внутрипартийного режима и т. д.; ее теоретические предпосылки…»

Бухарин пояснял далее, что «Рютинская группа должна была прикрыть то обстоятельство, что платформа является платформой всей правой организации в целом: это был псевдоним, под коим выступала организация правых, псевдоним, обеспечивавший от ударов центр и организацию в целом. Платформа эта была выпущена под руководством УГЛАНОВА. <…>

Я уехал в отпуск, предварительно дав от имени центра правых согласие на созыв совещания из периферийных работников контрреволюционной организации правых. Инициатива созыва коего принадлежала… А. Слепкову[56], летом 1932 года приехавшему из Самары в Москву… Эта конференция и состоялась в конце лета 1932 года в мое отсутствие, причем связь ее с центром правых поддерживалась через М.П.Томского, который был связан со Слепковым и другими через посредство одного из ближайших друзей А. Слепкова Жирова, работавшего в ОГИЗе, во главе которого работал Томский.

За это же время была обсуждена на совещании у Томского, где присутствовали… сам Томский, Рыков, Угланов и, кажется, В.Шмидт, рютинская платформа, как платформа всей контрреволюционной организации правых в целом. Здесь она получила… свою официальную санкцию от имени руководства правых. Центр утвердил также и решения конференции, где, помимо докладов с мест и информации, обсуждалась и рютинская платформа со всеми ее выводами, а именно, курсом на «дворцовый переворот», террор и блок с троцкистско-зиновьевской организацией. <…>

Здесь уместно остановиться более подробно на некоторых вопросах, связанных с конференцией. Прежде всего, идея «дворцового переворота». Эта мысль всплывала и много раньше, сперва со стороны Томского, который был связан с Енукидзе и, очевидно, натыкался на мысль о возможности использовать служебное положение этого лица, в руках которого сосредотачивалась охрана Кремля, в том числе и школа курсантов ЦИКа. <…>

На первых порах эта идея носила скорее теоретический характер. <…> Однако, логика борьбы, закрытие путей для легального получения большинства в партии, полное поражение в открытой борьбе, переход к двурушнической тактике и нелегальным методам борьбы сделали свое дело, и эта идея получила уже серьезный смысл. Связь Томского с Енукидзе и связь Рыкова с Ягодой, о чем речь была выше, послужили практической основой для соответствующих практических выводов.

Томский рассказал мне однажды, уже после моего приезда, что Енукидзе согласен на то, чтобы возглавить этот переворот, что Ягода тоже принимает в этом участие и что Енукидзе завербовал для этого дела и коменданта Кремля, Петерсона, который был раньше, как известно, начальником т. н. поезда Троцкого. Так созрел план государственного переворота.

Первоначальные попытки установления блока с другими контрреволюционными организациями (зиновьевцами и троцкистами) не прекращались. Из информационных сообщений периферийных работников контрреволюционной организации правых я, равно как и другие члены центра, знал, что на местах есть большая тяга к установлению контакта между правыми, троцкистами и зиновьевцами. Это рассказывал Слепков о Самаре, Марецкий – о Ленинграде, это рассказывал Айхенвальд о Москве и т. д., причем… речь шла, главным образом, о молодежи. <…>

Таким образом, поиски союзников со стороны правых на местах послужили до известной степени новой базой для поисков верхушечных контактов и соглашений. При этих соглашениях, связях и контактах на местах тогда почти выявлялась та тенденция, что зиновьевцы, и в особенности троцкисты, ориентировались на террор и видели в нем альфу и омегу тактики. Тогда как участники правой контрреволюционной организации, признавая террор как метод борьбы с партией, центр тяжести все же видели в массовых действиях (крестьянские восстания), в серьезных политических выступлениях».

Итак, «идея же государственного переворота», по словам Бухарина, в 1932 году «обсуждалась в центре организации и в близких к нему кругах». Правда, он утверждал, что, явившись стимулом «для верхушечного соглашения», она не вылилась в форму «какого-либо единого и однократного формального акта», а обсуждалась в разговорах «между представителями различных контрреволюционных группировок».

Бухарин пояснял: «Я разговаривал с Пятаковым, Томский и Рыков с Сокольниковым и Каменевым. С Пятаковым у меня происходил разговор в НКТП (примерно летом 1932 г.). Он начался обменом мнений по поводу общего положения в стране. Пятаков сообщил мне о своей встрече в Берлине с Седовым, о том, что Троцкий настаивает на переходе к террористическим методам борьбы против сталинского руководства и о необходимости консолидации всех антисоветских сил в борьбе за свержение «сталинской бюрократии».

Я говорил Пятакову, что консолидация вещь хорошая, но нужна общая основа для такого объединения. Пятаков «напирал» на террор, я весьма скептически относился к этому методу борьбы, считая его специфическим порождением троцкистского бешенства и озлобленности при малом политическом разуме. Но, в общем и целом, мы сошлись на необходимости координации действий, полагая, что разногласия так или иначе изживутся в ходе совместной борьбы и при сближении «старых кадров».

Томский и Рыков договаривались с Каменевым и Сокольниковым… Томский особенно энергично защищал идею блока, гораздо решительнее высказывался за необходимость свержения советской власти и доказывал необходимость того блока, между прочим, и тем, что для совершения государственного переворота нужна концентрация всех серьезных сил. При этом указывал снова и на роль Енукидзе и Ягоды, о чем говорил и Рыков».

Как видно из показаний Бухарина, замысел государственного переворота появился в центре организации правых в разгар коллективизации, более того, в самом тяжелом году проводимой реформы. И, хотя история не любит сослагательного наклонения, предположим, что при решительности участников заговора он осуществился и коллективизация была прекращена. Что ожидало бы тогда страну?