Читать онлайн «Сталин. По ту сторону добра и зла». Страница 109

Мнения разделились, и, в конце концов, «заговорщики» не нашли ничего лучшего, как обратиться к самому Сталину с просьбой поддержать их начинание. Сталин отказался. «На вопрос, заданный мне в письменном виде из недр Кисловодска, — писал он, — я ответил отрицательно, заявив, что, если товарищи настаивают, я готов очистить место без шума, без дискуссии, открытой и скрытой».

Настаивать «товарищи» не стали. Каким бы ни казался им грозным Сталин, Троцкий по-видимому был еще страшнее. А вот сам Троцкий, к великому удивлению Сталина, после столь триумфального для него съезда и не подумал развивать успех и продолжал заниматься чем угодно, но только не делом. Писал статьи о нормах поведения, защищал великий и могучий русский язык, который так портили партийцы, и выступал с бесконечными лекциями о водке, церкви и кинематографе перед газетчиками и библиотекарями.

Впрочем, Сталин не сомневался: стоит только обостриться политической ситуации в стране или за рубежом, и Лев Давидович мгновенно позабудет и о кинематографе, и о водке и выступит с открытым забралом.

Так оно и случилось летом 1923 года, когда после первых успехов новая экономическая политика столкнулась с кризисом сбыта продукции. По многим городам страны прокатились забастовки, в партии появилась «рабочая группа» во главе с Г.И. Мясниковым, обвинившая партийное руководство в строительстве социализма за счет рабочего класса. Как и всегда, вернувшиеся из отпусков партийные лидеры начали выяснять, «кто виноват» и «что делать»? И пришли к выводу, что во многом виновата хозяйственная бюрократия. Однако Троцкий вместе с Лениным думали иначе, о чем Лев Давидович и поведал 8 октября в письме членам Политбюро, обвинив руководство страны в полном отсутствии «всеобщего плана» развития экономики и заявив, что хаос в стране «идет сверху».

Сталин и другие члены Политбюро истолковали выступление Троцкого по-своему. И получалось так, что теперь либо партия должна была предоставить Троцкому диктатуру в области хозяйственного и военного дела, либо Троцкий отказаться от работы в области хозяйства и оставить за собой лишь право дезорганизовывать ЦК. Ну а если отбросить тайную суть этих иносказаний, то вся вина Троцкого заключалась только в том, что он бросил вызов правящей касте. О чем откровенно поведал два года спустя сам Дзержинский. По его словам, партии пришлось развенчать Троцкого единственно за то, что он «поднял руку против единства партии».

Что ж, все правильно, и лицемерие всегда оставалось лицемерием. То, что Троцкий ничего не делал, никого не смущало. И, судя по всему, он мог бы бездельничать еще много лет. Но стоило ему только замахнуться на высшую партийную власть, как он сразу же превратился в «раскольника», «предателя» и «врага Ленина».

К великому сожалению Сталина и других членов Политбюро, Троцкий оказался не одинок, и всего через несколько дней Е. Преображенский написал письмо с критикой проводимого ими курса. «Режим, установленный в партии, — сетовал он, — совершенно нетерпим. Он убивает самодеятельность партии, подменяет партию подобранным чиновничьим аппаратом...»

К 15 октября письмо подписали еще 46 видных членов партии. Осудив руководство партии в «случайности, необдуманности и бессистемности решений и деление партийцев на секретарскую иерархию и простых мирян», авторы послания потребовали отменить запрет на фракции.

Сталин, как, впрочем, и другие члены Политбюро, даже не сомневался в том, что Троцкий знал об этом письме, если вообще не являлся его автором. И, перефразируя название известного рассказа Горького «Двадцать шесть и одна», Зиновьев метко окрестил выступление оппозиции: «Сорок шесть и один». Конечно, в обрушившейся на Политбюро критике было много справедливого, но Сталина мало волновала эта лирика. Все это он считал бутафорией, и в подоплеке гонений на бюрократизм видел все ту же борьбу за власть.

Положение осложнялось еще и тем, что на сторону «46 и одного» встали многие молодые члены партии, которые ничего не знали о далеко не безупречном прошлом их кумира. Особенно отличались своей приверженностью к «демону революции» романтически настроенные студенты. «Сторонников ЦК, — отмечал приехавший в ноябре 1923 года в Москву Микоян, — среди выступавших было очень мало, и большинство выступали не на высоком уровне. Нападки же на линию партии были весьма резки».

И как знать, чем бы закончились все эти митинги, если бы Троцкий не заболел и, по его собственным словам, не «прохворал всю дискуссию против троцкизма». Конечно, отсутствие в самый важный момент Троцкого значительно ослабило оппозицию. Но, думается, она и с ним вряд ли бы победила. К тому времени партия ориентировалась уже не на блестящих ораторов, а на указания Секретариата ЦК и лично товарища Сталина.

18 октября неожиданно для всех в Москву приехал Ленин. Он побывал в своей квартире в Кремле, заглянул в зал заседаний Совнаркома и посетил сельскохозяйственную выставку. Отобрав несколько книг в своей библиотеке, он вернулся в Горки.

Вождь ничем не выразил своего отношения к скандалу в партии (если вообще знал о нем). Тем не менее его присутствие ободрило Сталина, и 19 октября восемь членов и кандидатов в члены Политбюро обратились с письмом к членам ЦК и ЦКК, в котором осуждали раскольническую политику Троцкого и его сторонников. К этому времени уже окончательно стало ясно, что никакой мировой революции не будет, поскольку революция в Германии, на которую большевики возлагали столько надежд, потерпела поражение. Руководство партии перехватило инициативу и начало наступление на оппозицию.

Тем не менее на открытую схватку Политбюро не решилось и предложило не выносить сор из избы. Компромисс с Троцким выразился в резолюции Политбюро, ЦК и Президиума ЦКК «О партийном строительстве», над текстом которой лидеры партии работали на квартире заболевшего Троцкого. «Рабочая демократия, — говорилось в резолюции, — означает свободу открытого обсуждения, свободу дискуссий, выборность руководящих должностных лиц и коллегий». Ну и помимо всего прочего, резолюция осудила бюрократизм за то, что он во всякой критике видел «проявление фракционности».

Что же касается Троцкого, то, признавая необходимость принятия срочных мер по демократизации партийной жизни, он уже не настаивал на немедленной смене партийного руководства.

Инцидент казался исчерпанным, и Сталину, по его собственным словам, показалось, «что, собственно, не о чем драться дальше...» Более того, тот самый Сталин, который ненавидел Троцкого всей душой, сделал главному смутьяну комплимент в «Правде». «Я знаю Троцкого, — писал он в статье «О задачах партии», — как одного из тех членов ЦК, которые более всего подчеркивают действенную сторону партийной работы». Впрочем, даже здесь он не обошелся без колкости и весьма откровенно намекнул Троцкому: хватит болтать и пора браться за настоящую работу...

И Лев Давидович взялся. Да так, что успокоенное было Политбюро содрогнулось. 8 января 1924 года «тяжело больной» Троцкий появился на одном из партийных собраний Москвы, где и зачитал свое знаменитое «Письмо к партийным совещаниям», названное им «Новым курсом».

Компромиссную резолюцию от 5 декабря он посчитал своей победой (в какой-то степени она ею и была) и теперь решил продолжить наступление. Более того, он уже не сводил все внимание к собственной незаурядной личности, а выступал как бы от имени партии, которая и провозгласила в резолюции от 5 декабря свой «новый курс». На демократию...

Со своей обычной резкостью Лев Давидович обрушился на «идейное оскудение» политической мысли, которое явилось следствием власти аппарата над партией.

В ленинизме он видел не набор догм, а вечно живое учение, которое, по его мнению, состояло «в мужественной свободе от консервативной оглядки назад, от связанности с прецедентами, формальными справками и цитатами». И лучшими доказательствами тому служили Брест-Литовск, создание регулярной армии и введение нэпа, то есть та самая политика «крутых поворотов», с какой Ленин смело шел навстречу жизни. Правда, при этом он весьма искусно опускал приверженность вождя к известным доктринам, лучшим примером чего являлась книга Ленина «Государство и революция», в которой тот прямо-таки жонглировал цитатами из Маркса и Энгельса. Другое дело, что Ленин, когда его «доставала» жизнь, с той же ловкостью уходил от этих самых цитат.

Не понял Троцкий и того, что теперь, когда Ленин уже не мог создать ничего нового, его «вечно живое учение» было обречено превратиться в догматический справочник большевизма. Что, в конце концов, и случилось. Да и не до ленинизма ему было. А если он ему и был нужен, то только как знамя, под которым он собирался прийти к власти. Потому и говорил о перерождении многих старых партийцев и призывал к замене их молодыми и неиспорченными коммунистами. «Вывод только один, — говорил он, — нарыв надо вскрыть и дезинфицировать, а кроме того, и это еще важнее, надо открыть окно, дабы свежий воздух мог лучше окислять кровь».