Читать онлайн «Дипломатия». Страница 247

Потрясенный расколом в обществе из-за войны во Вьетнаме, Никсон полагал, что предварительная демонстрация серьезности намерений на пути к достижению мира является обязательным условием твердости американской позиции в любых последующих конфронтациях, связанных с любой новой советской экспансией. Стоя во главе страны, уставшей отступать, Рейган обосновывал сопротивление советскому экспансионизму в настоятельно конфронтационном стиле. Подобно Вудро Вильсону, Рейган понимал, что американский народ, промаршировавший всю свою историю под барабанный бой собственной исключительности, обретет искомое вдохновение в исторических идеалах, а не в геополитическом анализе. В этом смысле Никсон был для Рейгана тем же, чем Теодор Рузвельт был для Вильсона. Как и Рузвельт, Никсон обладал гораздо большим пониманием сути международных отношений; как и Вильсон, Рейган гораздо увереннее улавливал суть души американца. Риторические утверждения Рейгана относительно уникальности американской морали отражали, как в зеркале, уже многократно сказанное множеством прочих президентов по тому или иному поводу в данном столетии. Зато конкретную рейгановскую трактовку сущности американской исключительности можно считать. уникальной из-за буквализма ее интерпретации, как направляющей силы в проведении повседневной внешней политики. В то время как предшественники Рейгана, скажем, при создании Лиги наций или «плана Маршалла», призывали себе на помощь принципы, чтобы подорвать какую-либо конкретную вражескую инициативу, эти принципы Рейган брал на вооружение в повседневной борьбе против коммунизма, как, например, в речи на собрании Американского легиона 22 февраля 1983 года:

«Путем слияния вечных истин и ценностей, которыми всегда дорожили американцы, с реалиями современного мира мы выковали новое в фундаментальном смысле направление в американской внешней политике — политике, основывающейся на откровенных, чуждых демагогии разъяснениях сущности наших бесценных свободных институтов...»[1003]

Рейган отвергал «комплекс вины», отождествляемый им с администрацией Картера, и гордо защищал достижения Америки как «величайшей силы, действующей в пользу мира во всех местах нынешнего мира»[1004]. На своей первой же пресс-конференции он заклеймил Советский Союз как империю разбоя, готовую «совершить любое преступление, солгать, смошенничать», чтобы добиться своих целей[1005]. Это было предтечей заявления 1983 года, в котором Советский Союз именуется «империей зла», то есть предтечей прямого морального вызова, от которого отшатнулись бы все предшественники президента. Рейган пренебрег общепринятой дипломатической мудростью и пошел на сознательное упрощение сущности американских добродетелей, взяв на себя миссию убедить американский народ в том, что идеологический конфликт между Востоком и Западом значим и реален. Борьба на международной арене ведется по поводу того, кто будет победителем, а кто побежденным, и никто не задается вопросом, кто сохранит свое могущество и кто окажется лучшим дипломатом.

Риторика первого срока пребывания Рейгана на посту президента означала официальное окончание периода разрядки. Целью Америки становилось уже не ослабление напряженности, но крестовый поход и обращение противника в свою веру. Рейган был избран, как многообещающий носитель воинствующего антикоммунизма, и остался верен этому до конца. Оказавшись в счастливом положении, когда упадок Советского Союза все более ускорялся, он отверг, как нечто весьма относительное, упор Никсона на национальные интересы и отказался от сдержанности Картера, как чересчур пораженческой по сути. Вместо этого Рейган выступил с апокалиптическим видением конфликта, становящегося более терпимым вследствие исторической неизбежности его итога. В речи на Королевской галерее палаты лордов в Лондоне в июне 1982 года он так описывал ситуацию в Советском Союзе:

«В ироническом смысле Карл Маркс был прав. Мы сегодня являемся свидетелями гигантского революционного кризиса, кризиса, где требования экономического порядка находятся в прямом противоречии с требованиями политического порядка. Однако кризис этот происходит не на свободном, немарксистском Западе, а дома у марксизма-ленинизма, в Советском Союзе...

Сверхцентрализованная, обладающая ничтожными стимулами или вовсе ими не обладающая, советская система направляет большую часть самых ценных своих ресурсов на изготовление орудий разрушения. Постоянное падение показателей экономического роста наряду с ростом военного производства налагают тяжкое бремя на советский народ.

То, что мы видим, представляет собой политическую надстройку, более не соответствующую экономическому базису, общество, где производительные силы наталкиваются на препятствия со стороны сил политических»[1006].

Когда Никсон и я говорили нечто подобное десять лет назад, это лишь усиливало консервативную критику разрядки. Консерваторы не хотели привлекать историческую эволюции на службу разрядке, ибо опасались, что переговоры с коммунистами приведут к моральному разоружению. Но они сочли концепцию неизбежности победы привлекательной в качестве инструмента конфронтации.

Рейган полагал, что отношения с Советским Союзом улучшатся от разделенного с Америкой страха перед ядерным Армагеддоном. Он был преисполнен решимости довести до сведения Кремля весь риск непрекращающегося экспансионизма. Десятилетием ранее подобная риторика была чревата выходом из-под контроля внутриамериканского движения гражданского неповиновения и могла привести к конфронтации со все еще уверенным в себе Советским Союзом; десятилетием позднее она бы воспринималась как безнадежно устаревшая. В обстановке 80-х годов она закладывала фундамент беспрецедентного диалога между Востоком и Западом.

Само собой разумеется, рейгановская риторика попала под обстрел тех, кто веровал в установившуюся ортодоксию. «ТРБ» в «Но рипаблик» от 11 апреля 1983 года был взбешен рейгановской оценкой Советского Союза как «империи зла», называя ее «примитивной прозой и апокалиптическим символизмом»;[1007] слово «примитивный» присутствовало также в реакции Антони Льюиса в «Нью-Йорк тайме» от 10 марта 1983 года[1008]. В 1981 году достопочтенный гарвардский профессор Стэнли Хоффман осудил воинственный стиль Рейгана как «лжемужественность», «неонационализм» и как форму «фундаменталистской реакции», которая мало что может дать миру со всеми его сложностями, в котором, как было сказано, экономическая слабость Америки не менее серьезна, чем слабость Советского Союза[1009].

Как выяснилось, рейгановская риторика не помешала вопреки предсказаниям критиков крупномасштабным переговорам. Во время второго срока пребывания Рейгана на посту президента развернулся диалог между Востоком и Западом невиданный по масштабу и интенсивности со времени никсоновской разрядки. На этот раз, однако, переговоры поддерживались общественностью и шли под аплодисменты консерваторов.

Если подход Рейгана к идеологическому конфликту представлял собой упрощенную версию вильсонианства, то концептуальная решимость вести борьбу в равной степени уходила корнями в американский утопизм. Хотя вопрос подавался, как схватка между добром и злом, Рейган был далек от утверждения, будто конфликт представляет собой войну до победного конца. Скорее — в типично американской манере — он убеждал, что коммунистическая непримиримость в большей степени базируется на невежестве, а не на врожденной злой воле, на непонимании, а не на преднамеренно культивируемой враждебности. Потому, с точки зрения Рейгана, конфликт, по всей вероятности, должен был бы закончиться обращением оппонента на путь истинный. В 1981 году, во время выздоровления после покушения, Рейган направил Леониду Брежневу письмо, написанное от руки, где пытался развеять советскую подозрительность по отношению к Соединенным Штатам, — как будто семьдесят пять лет господства коммунистической идеологии могут быть устранены личным обращением. Это почти дословно соответствовало заверениям, которые в конце второй мировой войны Трумэн предоставил Сталину (см. гл. 17):

«Часто делаются намеки на то... что мы вынашиваем империалистические планы и потому представляем собой угрозу как вашей собственной безопасности, так и безопасности вновь нарождающихся наций. Но не только не существует доказательств, подкрепляющих это обвинение, а, напротив, имеются весомые доказательства того, что Соединенные Штаты, в то время как они могли бы господствовать над миром без всякого для себя риска, не делают ни малейших усилий в этом направлении... Да будет мне позволено заявить, нет абсолютно никакого основания для того, чтобы обвинять Соединенные Штаты в империализме или попытках навязать свою волю другим странам посредством применения силы...