Читать онлайн «Дипломатия». Страница 156

Западные руководители отдавали себе отчет в том, что в случае, если они начнут рассматривать советское предложение, все эти инициативы будут заморожены и, будучи раз заморожены, уже никогда не сойдут с мертвой точки. В ряде европейских парламентов, что самое главное, во Франции и Италии, коммунистическим партиям принадлежала примерно треть мест, то есть пропорция была та же самая, как в Чехословакии накануне переворота. А западноевропейские коммунистические партии были страстными противниками всех мероприятий, связанных с атлантической или европейской интеграцией. Более того, договор, определяющий судьбу Австрии, обсуждался уже несколько лет, переговоры по перемирию в Корее тоже велись почти целый год. И демократические страны вправе были предполагать, зная описываемое в этой книге, что целью призыва Сталина к открытию переговоров вполне мог быть подрыв единства западных союзников и консолидация орбиты собственных сателлитов.

Наверняка это было оптимальной задачей Сталина. Однако совокупность данных говорит также за то, что он был готов заодно попробовать добиться полного урегулирования. Одним из указаний на то, что он стремился сохранить за собой возможность многовариантного выбора, является реакция маршала на ответы Запада по поводу его «мирной ноты». 25 марта три западные оккупационные державы — Франция, Великобритания и Соединенные Штаты — прислали идентичные ответы, ставящие своей целью не открытие переговоров, а закрытие этой темы. Они соглашались с принципом объединения Германии, но отвергали идею нейтралитета. Объединенная Германия, подчеркивали они, вольна будет вступить «в ассоциации, соответствующие целям и задачам Организации Объединенных Наций», — иными словами, оставаться в НАТО. В западном ответе признавался принцип свободных выборов, но он увязывался с такими условиями, как немедленное предоставление права на свободу собраний и свободу слова, причем и то и другое могло подорвать советский контроль над восточногерманским коммунистическим режимом задолго до проведения выборов[680]. Целью западных нот было поставить все на свое место, а не поощрять сделку.

Невероятно, но Сталин немедленно ответил в примирительном тоне. Более того, он с той же скоростью отвечал на каждое последующее возражение со стороны демократических стран. На западную ноту от 25 марта был дан ответ 9 апреля; нота от 13 мая получила ответ 24 мая; а на ноту от 10 июля было отвечено 23 августа. В каждом из советских ответов делался сдвиг в сторону западной позиции. Лишь на ноту от 23 сентября не было дано ответа[681]. Но в это время Сталин был полностью погружен в подготовку к предстоящему XIX съезду партии и, без сомнения, ждал исхода американских президентских выборов.

Будучи уже серьезно нездоров, Сталин выступил с краткой речью на съезде партии, где воинственно-идеологизированной стилистикой маскировал доктрину мирного сосуществования[682]. Сразу же за партийным съездом, в декабре 1952 года, Сталин объявил, что готов встретиться с новоизбранным президентом Дуайтом Д. Эйзенхауэром. С предложением о подобной встрече в верхах он никогда не обращался ни к Рузвельту, ни к Трумэну или Черчиллю, каждого из которых Сталин своими маневрами заставлял сделать первый шаг.

Одновременно возобновление внутренних чисток в Советском Союзе носило зловеще-знакомый характер предупреждения о грядущих изменениях в области политики. Сталин при проведении новой политики никогда не полагался на кадры, которые до того им использовались при прокладке иного курса, даже если тогда эти люди рабски следовали его директивам, а скорее всего именно поэтому. Сталин считал объективную возможность сопоставления зародышем нелояльности и полагал наиболее верным средством уничтожение тех, на кого возлагалась ответственность за осуществление подлежащего изменению политического курса. В 1952 году явно готовилось нечто подобное, где потенциальными жертвами могли стать преданные сотрудники прошлых лет: министр иностранных дел Вячеслав Молотов; Лазарь Каганович — старый большевик, член Политбюро; и Лаврентий Берия, глава тайной полиции. Для исполнения сталинских дипломатических предначертаний требовался новый круг лиц.

Сущностью сталинского дипломатического наступления было, как минимум, выяснить, что Советский Союз сможет получить, если он выкинет за борт восточногерманский коммунистический режим. Сталин никогда не воспринимал этот режим как полноправное суверенное государство и дал ему статус, отличный от всех прочих восточноевропейских сателлитов, как раз для того, чтобы держать Восточную Германию в запасе на случай сделки, когда объединение Германии будет обсуждаться всерьез.

По мнению Сталина, такой момент настал в 1952 году. Предлагая объединение на базе свободных выборов, Сталин как бы подавал сигнал, что готов пожертвовать восточногерманским коммунистическим режимом. Ибо, даже если бы коммунисты победили на восточногерманских выборах, чего опасались западные союзники, гораздо большее по численности население Федеративной Республики обеспечило бы решающую победу прозападных демократических партий. И поскольку только лично Сталин обладал достаточной силой воли и безжалостностью, чтобы заставить измученный народ вступить в схватку с демократическими странами, он и был единственным коммунистическим лидером, полномочным разделаться с советским сателлитом.

Когда Сталин совершил просчет, то случилось это из-за предположения, что его партнеры, как и он, действуют в рамках «Realpolitik», причем столь же хладнокровно. В годы, непосредственно следовавшие за окончанием войны, он явно полагал, что ему либо удастся их запугать, либо, как минимум, дать им ощутить: любая попытка добиться уступок от Советского Союза окажется болезненной и продолжительной. Но он также в своих действиях исходил из того, что, когда настанет время урегулирования. Соединенные Штаты пойдут на это исходя из сложившейся ситуации и предадут забвению происходившее ранее. Сталин, казалось, был убежден, что ему не придется платить за бесцеремонное обращение с демократическими странами.

Все эти предположения оказались в корне неверными. Соединенные Штаты не придерживались принципов «Realpolitik», по крайней мере, в том виде, как их понимал Сталин. Для американских лидеров моральные заповеди были реальностью, а юридические обязательства имели смысл. Сталин, возможно, считал блокаду Берлина способом набрать очки для предстоящих переговоров по Германии, а то и возможностью заставить пойти на такие переговоры. А войну в Корее он, вероятно, рассматривал как проверку границ политики «сдерживания». Но Америка противостояла этим актам агрессии отнюдь не ради защиты сферы государственных интересов; Америка напрягла все свои силы, чтобы выступить против оскорбления, нанесенного универсальному принципу, а не нарушения местного статус-кво.

Точно так же, как в 1945 году, когда Сталин проигнорировал наличие у Америки доброй воли, в 1952 году он недооценил, до какой степени западные страны разочарованы его действиями на протяжении данного отрезка времени. В период с 1945 по 1948 год американские руководители были готовы пойти на урегулирование с Советским Союзом, но не желали и были еще не в состоянии оказывать на Сталина массированное давление. В 1952 году Сталин уже воспринимал давление со стороны Америки как достаточно серьезное, но к этому моменту западные лидеры уже неоднократно убедились в наличии у него заведомо дурных намерений. И потому они воспринимали его шаг, как просто очередной тактический ход в «холодной войне», результат которой — либо победа, либо поражение. Компромисс со Сталиным стал неактуален.

Для сталинского шага трудно было выбрать столь неподходящее время. «Мирная нота» появилась менее чем за восемь месяцев до президентских выборов, в которых Трумэн, то есть лицо, тогда занимавшее эту должность, участия не принимал. Даже если бы случилось совершенно невероятное и Трумэн с Ачесоном оказались бы склонны вести переговоры со Сталиным, у них вряд ли хватило бы времени довести этот процесс до конца.

Для администрации Трумэна «мирная нота» в любом случае предлагала меньше, чем это казалось на первый взгляд. Проблема заключалась не в условиях, которые можно было бы отрегулировать, а в том, каким в рамках этой ноты видится мир. Германии предстояло стать нейтральной, но вооруженной, причем с ее территории в течение года должны были быть выведены иностранные войска. И все же каков был точный смысл этих терминов? Каково должно было быть определение «нейтралитета», и кто будет наблюдать за его соблюдением? Не получит ли Советский Союз постоянного голоса в германских делах, а быть может, и права вето во имя сохранения нейтрального статуса Германии? И в какие места будут выведены иностранные войска? Для западных оккупационных войск ответ был четок и ясен: в Европе не было подходящего для базы географического пункта. В 50-е годы Франция, возможно, и готова была бы принять значительные американские силы, но ненадолго и не без оговорок. Да и американский Конгресс не одобрил бы подобной передислокации в случае образования нейтральной, буферной зоны между советскими и американскими войсками. В то время, как американские солдаты должны будут вернуться в Америку, советские вооруженные силы должны будут отойти всего-навсего к польской границе, то есть на сто миль к востоку. Короче говоря, буквальное воплощение предложения Сталина в жизнь заключалось бы в демонтаже только что возникшего НАТО в обмен на уход советских войск на расстояние всего сто миль.