Читать онлайн «Великий Бисмарк. Железом и кровью». Страница 70

Кронпринц попытался примирить антагонистов, пригласив их 13 января на обед. Мольтке пришел вовремя, Бисмарк опоздал на полчаса и прямо с порога начал пламенные речи: необходимо как можно скорее заключать мир! Мольтке возражал, причем весьма резко и многословно, что бывало с ним очень редко: французов надо разгромить окончательно, после падения Парижа высвободившиеся силы следует бросить на юг и добиться капитуляции столь же безоговорочной, как седанская. Уничтожить Францию как великую державу – такова, ни много ни мало, была его цель. Бисмарк, однако, прекрасно понимал, что другие игроки в европейской большой политике не потерпят полного разгрома Франции и стремительного взлета Пруссии. В конечном счете Мольтке настаивал на том, что военные соображения в данный момент куда важнее, чем политические, и что не он должен получать согласие Бисмарка на операции, а канцлер – его согласие на тот или иной дипломатический маневр. Это было слишком даже для кронпринца, который заметил, что Мольтке все-таки следовало бы действовать в согласии с правительством. Однако шеф Генерального штаба подчеркнул, что он – военный советник короля и Бисмарк ему не указ. Попытка примирения провалилась, более того – враждебность двух деятелей друг к другу усилилась. Нужно учитывать, что и у Бисмарка, и у Мольтке нервы были напряжены до предела. На следующий день в разговоре со Штошем Мольтке дал выход своим эмоциям, заявив, что не собирается больше общаться с канцлером и пусть король разрешает их спор.

Тем временем предсказание Мольтке наконец-то сбылось – ситуация с продовольствием в Париже стала критической. 14 января он подал королю памятную записку, в которой предлагал обращаться с Парижем так же, как с Мецем – город должен быть занят немецкими войсками, все находящиеся в нем военнослужащие – сложить оружие и отправиться в плен. При этом Мольтке старательно делал вид, что ограничивается только военными вопросами, хотя не мог не понимать, что подобная капитуляция способна только отодвинуть конец войны. В тот же день послал памятную записку королю и Бисмарк – обращая внимание монарха на угрозу вмешательства третьих держав, он настаивал на скорейшем заключении мира. 23 января министр иностранных дел Франции Жюль Фавр вступил с Бисмарком в переговоры по вопросу о перемирии. Естественно, что к этим переговорам привлекли и Мольтке, однако на вторых ролях – главным уполномоченным с немецкой стороны был назначен Бисмарк. 28 января Бисмарк и Фавр заключили франко-германское перемирие сроком на 21 день.

Тем временем главе правительства удалось привести к завершению и процесс создания единого государства. Правда, этому предшествовала достаточно серьезная внутренняя борьба. В первую очередь речь шла об императорском титуле. Бисмарк приложил достаточно много усилий для того, чтобы инициатива коронации исходила не просто извне, а со стороны Баварии, которая обычно оказывала наибольшее сопротивление гегемонистским устремлениям Берлина. Чтобы осуществить этот сложный маневр, канцлер пустил в ход банальный подкуп: баварский король Людвиг, увлекавшийся изящными искусствами и строивший сказочные замки, получил ежегодный неофициальный пенсион в размере одного миллиона талеров за то, что отправил Вильгельму составленное Бисмарком письмо с предложением принять императорский титул.

Однако прусский король был недоволен. Опасаясь любых перемен и глубоко консервативный по своему складу мышления, он вообще с подозрением относился к идее «растворить Пруссию в Германии». «Принятие императорского титула королем, – вспоминал впоследствии Бисмарк, – при расширении Северо-Германского союза было политической потребностью, ибо титул этот в воспоминаниях из времен, когда юридически он значил больше, фактически – меньше, нежели теперь, составлял элемент, взывавший к единству и централизации; я был убежден, что скрепляющее давление на наши правовые институты должно быть тем более длительным, чем сильнее прусский носитель этого давления избегал бы опасного, но присущего германскому прошлому стремления подчеркивать на глазах у других династий превосходство своей собственной. Королю Вильгельму не чужда была подобная склонность, и его сопротивление принятию титула императора стояло в некоторой связи с потребностью добиться признания превосходства именно своей родовой прусской короны в большей мере, нежели императорского титула» [389]. Споры одновременно и с королем, и с генералами отнимали у Бисмарка остатки сил и душевного равновесия. Иногда он терял контроль над собой – как рассказывал граф Лендорф, придя однажды на прием к монарху, Бисмарк встретил категорический отказ в аудиенции, поскольку у короля была мигрень. Канцлер собрался уходить, как вдруг увидел гофмаршала графа Перпоншера, входящего в покои Вильгельма. «Его впускают, а меня нет? Пусть кто хочет, тот продолжает это! Я еду домой!» – вскричал Бисмарк, отшвырнув папку с бумагами и ринувшись вниз по лестнице. Лендорф метнулся к королю, который приказал немедленно вернуть канцлера и впустить его. Адъютант догнал главу правительства, вручил ему папку и направил к монарху, однако, выйдя из покоев короля, Бисмарк не выдержал и разрыдался [390]. Возможно, в этом была и доля актерской игры, однако искренность эмоций не подлежит сомнению. Вероятно, только то, что «железный канцлер» время от времени давал им выход, уберегло его от серьезного нервного срыва с далеко идущими последствиями в решающие дни своей политической карьеры.

Споры разгорались, казалось бы, по пустяковым поводам. Когда Вильгельму сказали, что его титул будет звучать как «германский император», он устроил форменный скандал. Такое название показалось ему слишком несолидным, он хотел быть «императором Германии» и не поддавался ни на какие уговоры Бисмарка, заявлявшего, что южнонемецкие государства никогда не согласятся с подобной формулировкой, подобающей скорее абсолютному властителю. Как писал канцлер, «на этой фазе переговоров меня поддержали – каждый по-своему – кронпринц, давно отказавшийся от своей идеи о «короле германцев», и великий герцог Баденский, хотя ни один из них не противоречил открыто старому государю с его гневной антипатией к более высокому рангу. Кронпринц оказывал мне пассивную поддержку в присутствии своего державного отца и лишь кратко выражал при случае свое мнение, что, однако, не усиливало моей боевой позиции по отношению к королю, но скорее обостряло раздражение государя. Ибо король в большей мере склонен был делать уступки министру, чем своему сыну, добросовестно памятуя конституционную присягу и ответственность министра. Разногласия с сыном он воспринимал с точки зрения главы семейства» [391]. Спор продолжался 17 января в течение трех часов и закончился победой главы правительства, которому, как это уже бывало не раз, пришлось пустить в ход все возможные угрозы и увещевания.

На следующий день, 18 января, в Большом зеркальном зале Версальского дворца было торжественно провозглашено создание Германской империи. Сама атмосфера, в которой появилась на свет новая великая держава, была глубоко символичной. У ворот окруженной вражеской столицы, в главной квартире действующей армии, в резиденции французских монархов, которые мечтали о гегемонии в Европе, действие смотрелось особенно эффектно. Неудивительно, что большинство собравшихся составляли люди в униформе. Штатские, в первую очередь депутаты парламента, оказались оттеснены на мизансцену. Бисмарк также одел свой генеральский мундир. Зять прусского короля, великий герцог Баденский, играл на церемонии одну из главных ролей – он умело обошел предмет вчерашнего спора между монархом и его паладином, провозгласив здравницу просто в честь «императора Вильгельма». Тем не менее свежеиспеченный кайзер, тепло поприветствовав многих присутствующих, прошел мимо Бисмарка, как мимо предмета мебели, даже не удостоив его взглядом.

«Прости, я ужасно долго не писал тебе, – жаловался Бисмарк Иоганне три дня спустя. – Однако эти императорские роды были тяжелыми, а у королей появляются в такие моменты удивительные причуды, как у беременных женщин перед тем, как они производят на свет то, что все равно не смогут удержать в себе. Выступая в роли акушера, я многократно чувствовал потребность стать бомбой и взорваться, чтобы обрушить все здание. Необходимые дела мало утомляют меня, но ненужные злят» [392].

Несмотря на императорскую обиду, Бисмарк одержал верх и в конфликте с военными. 25 января увидели свет два королевских приказа. Шефу Генерального штаба предписывалось воздерживаться от вмешательства в политические дела и подробно информировать канцлера о состоянии военных операций. «Мы все были возмущены, – писал Бронзарт фон Шеллендорф, – что давно подготавливавшийся удар по генералу Мольтке был нанесен в тот момент, когда ввиду скорого завершения войны надеются обойтись без таланта шефа генерального штаба. (…) Генерал Мольтке, которого потомки причислят к величайшим полководцам всех времен, падет жертвой талантливого, но внутренне подлого человека, который не успокоится, пока не станет мажордомом, раздавившим всех, кто пытается пользоваться заслуженной властью» [393]. Сам Мольтке был глубоко возмущен и, по некоторым данным, хотел просить своей отставки. 29 января он отправил королю послание, в котором писал, что, по его мнению, «шеф генерального штаба и канцлер, особенно на войне, являются равноправными и независимыми друг от друга инстанциями под непосредственным руководством Вашего Королевского Величества» [394], и он лично всегда старался поддерживать этот баланс. Однако канцлер, судя по всему, считает иначе и тем самым вмешивается в область компетенции Мольтке, нарушая принцип военного единоначалия. Если монарх собирается поддерживать эти устремления Бисмарка, что ж, шеф Генерального штаба готов их принять, но при условии, что канц лер возьмет на себя полную ответственность за ход боевых действий.