Читать онлайн «Византия». Страница 67

Рынок оружейников заблистал красой своего холодного оружия: мечей, копий, литых или чешуйчатых медных панцирей, секир, кинжалов, палиц, шлемов, кольчуг, набедренников, наручей. То же солнце осветило и рынок седельников, предлагавших выгнутые седла, ратную сбрую с искрящимися украшениями, окаймленную цветным полотном, узды, бубенцы, которые вешались на грудь животным, чтобы своими ритмическими звонами веселить их ход. Рынок ковров, необычайных, пестревших фиолетовыми и голубыми, зелеными и желтыми орнаментами и образами тварей, вытканных во многих сочетаниях: грифов между недвижимых колес; павлинов, восседавших на плечах людей, которых сопровождали утки и слоны, тигры и фазаны под гроздьями больших роз, вытканных на кустах, раскидывавших тонкие ветви – безлистые или опушенные болотными дланевидными листами! Рынок ювелиров, где ювелиры на корточках сидели в темных лавках подле драгоценных камней и капителей, не могших схорониться от воспламеняющих взоров всевидящего солнца. Осветились и остальные рынки. – Портных, выставивших белые хламиды с красной шелковой каймой, прилежно расправленные дибетезионы, сагионы, пылавшие искусно вытканными евангельскими сценами, холстинные скарамангионы и рубашки для простонародья, мантии из цельных кусков. – Башмачников, продававших всевозможную обувь: красивые сандалии, державшиеся на цветных лентах, высоко обвивавших голую ногу; толстые кожаные башмаки с резко заостренными носками. – Финифтяных дел мастеров, преимущественно эмалировавших медальоны, аграфы и кресты. – Продавцов мебели, в изобилии торговавших мебелью из пальмового дерева. – Мастеров светилен и медных кувшинов. – Угольщиков, котельников, кузнецов, сильно ударявших по дымившимся копытам лошадей, мулов, ослов. И, наконец, ожили другие рынки других изделий, где изо дня в день питала свой голод Византия и где она черпала свою роскошь.

Восседая на куче арбузов, Сабаттий выкрикивал, не обращая внимания на горячо палившее солнце. Плененные видом арбузов многие византийцы жадно расхватывали их, пряча в складки своих одежд или в обеих руках держа по арбузу за коротенькие хвостики. Другие поедали арбузы на месте, прижав к груди, и словно в прохладную ванну погружали свои лица в их чаши. Бросали наземь корки, подернутые мякотью, и вскоре разлились целые лужи арбузных остатков, в которых скользили люди, в отчаянии цеплявшиеся руками, ища опоры. Спины сталкивались и досадно оборачивались, задетые растерянными руками. Торжествующе собирал Сабаттий в деревянную чашку мелкие монеты. Он уже воображал себя обладателем мешков золота и сундуков с драгоценностями, звенящего достояния, которое сделает его богачом. Исполинское жевание доносилось до него, резко хрустели работавшие зубы, и слышалась оглушительная отрыжка. Не прерывалось жадное поедание арбузов.

К полудню начался приток византиек. В сопровождении евнухов, во множестве шествовали они медленно – некоторые в черном – с корзинами, плетеными или из пальмового волокна. Одни были в одеждах совершенно голубых, с зелеными или красными украшениями, в четырехгранных головных уборах, из-под которых толстые косы ниспадали на спину до пояса. Другие – армянки, с лицом в черной власяной маске, открывавшей лишь лучистое пламя черных глаз. Уроженки Тавриды, фракийки, тонкие сицильянки – в красных туниках поверх развевающихся роб, стянутых на высоте грудей, в нагрудниках, изображающих гигантских кузнечиков. Руки их от плеч до кисти перевиты были конопляною тесьмой, а волосы спрятаны в продолговатые сетки, ниспадавшие до зеленой ткани, ровно облегавшей тело. Подле македонянок, обутых в опашни, выступали белые далматинки в коротких полукафтаньях, осыпанных серебряными блестками, в куполах из ткани, покрывавших волосы подобно митрам! И много других: смесь племен – гуннийки, финикиянки, капподокийки, фригиянки, уроженки Кирен – с татуированным лбом или печатью багрового рубца на щеках, эллинки и бледные славянки явным зовом плоти, трепетно отраженного во всем облике их и даже в мужественно очерченных носах, которыми они фыркали, страстно раздувая ноздри. Они подходили, нагруженные припасами, которые несли в руках или на голове. Мельком взглядывали на товары, о которых выкрикивали во все горло продавцы, а над ними обрисовывались в воздухе головы верблюдов, которые все так же улыбались.

Сабаттий продал им множество арбузов, и они уносили зеленые шары на груди или подмышкой. Ели их дорогой, погружая свои розовые десны в розовую мякоть плода. Он ликовал. Сбывался расчет его, и тень презрения пробегала даже по его безумному лицу, когда с мясного или рыбного рынков проходили Зеленый, Голубой, Воин, Сановник. Что такое Зеленый? Или Голубой? Сущее ничто. Несовершенные твари, создания, одушевленные роковой ненавистью, мешающей им достичь богатства, которое добудет он своими арбузами. А воины Константина V, Сановники Константина V, среди которых многие – скопцы? Что они, как не слуги плохо оплачиваемые, рабы, над которыми висит бич властелина, никогда не расстающегося с ревнивыми опасениями заговоров! В богатстве, спокойствии лучше заживет он, лучше оденется, облечется в далматику краше той, что носил Гараиви, когда еще не отсекали ему носа и ушей. О, да, какое дело ему до иконоборчества, до борьбы Святой Пречистой со Святой Премудростью, ныне достигшей наибольшей остроты? Ничуть не тревожило это Сабаттия, который мнил себя выше всех в своем сознании безумца с заостренным черепом. И теперь жаждал, в свою очередь, властвовать, наслаждаться, предаваться обжорству, одеваться в роскошные одежды.

Очевидно, его ослепило сияние собственной особы, вознесенной на безмерную высь арбузных гор; он закрыл и открыл глаза и заговорил громким голосом, тогда как толпа насторожилась, плечи застыли и даже издали устремились на него взгляды внимательного народа, покупавшего его плоды.

– Что мне, Сабаттию, за дело до всех вас, о, Зеленые и Голубые, что мне за дело до Базилевса и Управды, до Патриарха и Гибреаса, до Сепеоса и Гараиви, которых я видел изувеченными, до безрукого возницы Солибаса, до всех домогающихся возмутить Византию и тем мешающих мне продавать арбузы, а вам покупать их. Скоро я разбогатею, а остальное для меня все равно.

Заревел осел, и зазвучал над ним грубый, мощный голос.

– Не угодно Иисусу, чтобы гордыня закрадывалась в души православных. Своими словами ты служишь порочному Базилевсу и скопцу Патриарху. Я, Иоанн, инок, сборщик Святой Пречистой, объявляю, что Богомерзкий достойнее тебя, если ты не прекратишь такие речи!

Иоанн посылал благословения взад и вперед, вправо и влево, а его открытый косматый череп припекало выглядывавшее из-за рыночного свода солнце. Восседая на ревевшем Богомерзком, участил он свои проворные благословения, и в ответ посыпались знаки почитания Святой Пречистой, лбы обнажались и женщины опускались, преклоняя колена на арбузных корках. Сабаттий хотел снова приняться за продажу, но чей-то упрямый голос произнес: