Читать онлайн «Приключения Питера Джойса». Страница 54

Слушая эту страстную гневную речь, мы все понимали, что стоим перед лицом смертельного врага. Руки наши невольно ощупывали ружейные замки, и одно мгновение казалось, что остается только разрядить ружья в толпу индейцев и умереть под их топорами. Лицо Тома Бланкета покрылось испариной, белые губы шептали молитву. Шоурби посерел, его трясло. Но что скажет Питер в ответ?

Вот где впервые все оценили Джойса, как он этого заслуживал!

Единственный из нас, он не дрогнул, не изменился в лице, и когда Низко Летящий Ворон сел, не спешил заговорить в ответ. После долгого напряженного молчания Питер улыбнулся Утта-Уне, приглашая ее переводить.

— Я понимаю почтенного Ворона, — сказал он слегка презрительным тоном. — Он с полей войны. Он только что сражался с белыми людьми, которых зовут иенгизы, и в его глазах все иенгизы — враги.

Правильно, все медведи называются медведями. Но разве они одинаковы? Нет. Гризли нападает на одинокого путника, барибал уступает ему дорогу. А индейцы — разве все они похожи друг на друга? И не случалось ли воинам Союза Пяти Костров [138] стоять плечом к плечу с их друзьями-иенгизами против собак-вайандотов? [139] Мы — мирные иенгизы, — сказал в заключение Питер. — Доказательство тому — наше присутствие здесь. За землю, занятую нами, мы сами предложили достойную плату… однако… — Джойс приостановился и прибавил грозным и мрачным голосом: — Ворон, летай где хочешь, но не кружись над фортом! Там есть большие медные трубки, которые могут опалить твои перья!

После этого никто не захотел говорить, и Ворон, демонстративно завернувшись в плащ, вышел из толпы гостей. Я проследил за тем, как он твердой поступью прошел к реке, сел вместе с ожидавшими его воинами в лодку и отплыл.

Старый Оримха сделал знак, и пиршество началось. И хоть мы порядком натерпелись страху, это ничуть не сокрушило наш аппетит. Да и кто после долгого поста в поселении откажется от горы дымящегося риса, политого кленовым сиропом, от батата — сладкого картофеля размером с ногу ребенка, — от осетрины, омаров, великолепных кусков мяса черного медведя… всего не перечислишь! Но был среди нас человек, который не ел и не пил. Рядом с ним сидела девушка, также не принимавшая участия в пиршестве. Оба были поглощены беседой. Мне, несмотря на крайнюю занятость едой, многое было слышно. Генри с жаром втолковывал Утта-Уне, что без нее, мол, весь мир пустыня, она, мол, дикий цветок, источающий что-то там такое… По-моему, он просто приналег на старика Вергилия и шпарил из него целыми кусками наизусть.

Когда он наконец умолк, я услышал тихий грустный шепот Утта-Уны. Да, говорила она, вид белого юноши прекрасен — им любуешься, как узором вампума. Голос его — это пение реполова весной на заре, и она, Утта, жаждет вечно слышать его дыхание у своего уха. Но что хорошо для глаз и слуха, то не всегда годится для жизни. Белокожий юноша не охотится, не рыбачит — он любит только рассматривать знаки на очень тонких кусках кожи, сшитых вместе. Дни и ночи проводит он в таком доме, куда совсем не проникает свежий воздух, и она, Утта, опасается за его здоровье. Вот почему Утта и сама больна внутри и не знает, как ей исцелиться.

Генри на это — новый заряд. Но тут мое внимание было отвлечено видом жареных угрей, поданных в достаточном количестве, чтобы позабыть о препирательствах.

Отплыли мы домой вполне благополучно — лучше не надо: скуанто отправили с нами еще три лодки, доверху нагруженные провизией, и обещали давать ее впредь. Казалось бы, чего еще можно желать, если притом и шкура осталась цела? Однако ж, едва очутившись в лодке, Питер и Том Бланкет крепко заспорили и проспорили полдороги. А так как на обратном пути я греб вместе с индейцами в их лодке, то существо спора мне было ясно. Дело в том, что Питер задумал дипломатически скрепить очень выгодный для нас союз со скуанто браком Генри и Утты: она приходилась какой-то племянницей старому Оримха, и поскольку у скуанто дети их братьев и сестер все равно что их родные дети, то, стало быть, мы попадаем в родичи к самому вождю! Это совсем недурно, особенно если принять во внимание угрозы Летящего Ворона, за которым стоит воинственное и непримиримое к белым племя пекота.

На это наш проповедник никак не соглашался. Он называл такой брак «противоестественным извращением всех божеских законов» и клялся, что бросить в объятия грязной язычницы представителя славного английского рода — преступление перед богом и людьми. Хорошо еще, что «представитель» ничего не слышал: Генри плыл на другой лодке.

Ну, скажу я вам, здесь и зима! О таких на побережье Ла-Манша и не слыхивали. Там туманы, бури, дожди, мокрые хлопья. Тут не так. Тут все иначе.

В конце ноября бушевали ураганы и ливни. А накануне фомина дня сразу стало спокойно, тихо и холодно, как в погребе. Всюду решительно вторгся новый цвет, все собой заполнил. По утрам он слепил колючей белизной, в полдень отливал голубым и розовым и растекался синими тенями вечером.

Снег говорил. Его поверхность стала летописью лесных происшествий: лиса, волк, скунс оставляли на нем свои осторожные знаки, белка и кролик вкрапливали точки и запятые, и вы с опаской могли прочитать на нем тяжелый росчерк барибала и летучие пометки рысьих лап.

Здешний снег таять не собирался. Каждая пляска ветра приносила его новыми охапками с неба, темного, как колодец, и на земле и на деревьях он рос да рос в толщину. Дома же, наоборот, уменьшались и уходили вниз, пока белые шубы на крышах не соединились с сугробами у стен. Пришлось рыть длинные узкие траншеи от дома к дому, к овчарне и коровнику, к проруби и блокгаузам — всюду.

Волки боялись этих траншей, но у них хватало наглости подползать на брюхе к овчарне и лежать, обратив носы в сторону ее дверей, и облизываться, и мечтать об овечьей печенке, пока не запустишь в них пылающей головешкой или не пальнешь дробью.

Пусть волки — все равно не станешь вечно сидеть под крышей. Мы с Питером и Генри надевали индейские лыжи-снегоступы, брали ножи и топоры и шли в лес осматривать капканы. Этими капканами славился у нас Том Долсни: он был один мастер по железу на весь поселок.

Войдешь в глушь и заваль, станешь под колоннаду голых, обрызганных снегом стволов, и все в тебе замрет от ужаса и восхищения: это же храм, в нем пристало молиться! Высоченные колонны уходят в бездну небес, метут ее своими кронами, внизу же великий хаос сплетенных под снегом сучьев и кустов. Волнистые сугробы и завалы скрывают их схватку, лишь кое-где, вырвавшись из плена, застывают в конвульсиях черные руки. Тысячи лесных глаз завораживающе смотрят на тебя: что ты делаешь здесь, человек? Кто послал тебя сюда с ружьем и топором — бог? А с какой целью, позволь узнать?