Читать онлайн «Пани царица». Страница 68

Народ разъярился на собственное легковерие и понял, что больше не желает терпеть издевательства над собой. Равным образом жертвами этой ярости стали и сторонники «вора», и поляки. Обобранные до нитки люди с остервенением кричали: «Вы, глаголи[64], вы пожрали наших коров и телят; ступайте теперь в Волгу, обожритесь там рыбы!»

Желая удержать свое распадающееся царство, самозваный Димитрий прибегнул к крайне мере – ужасающей жестокости. Жертвой ее стали слабейшие – не воины царя московского, а население России.

Зверски свирепствовали над ними воины Сапеги и Лисовского: непокорным навязывали на шею камни и бросали в воду, расстреливали их из самопалов, иным перебивали ноги, совершали самые невообразимые неистовства над старыми и малыми.

Ну а те войска, которые служили Димитрию, издевались над соплеменниками сами. Причем москвитяне частенько превосходили в дикости по отношению к соотечественникам даже чужеземцев-поляков. Шляхтичи пришли сюда за богатствами и удовольствиями – этого они требовали от населения. К тому же каждый в душе знал: если в Московском царстве его постигнет неудача, он рано или поздно воротится домой, к родному очагу, залижет раны – и с помощью всепрощающего Езуса Кристуса и снисходительной Матки Боски начнет все сызнова на просторах любой другой страны, столь же бестолковой и несчастной, как Московия.

У русских приверженцев Димитрия не было этого тыла. Для них всякий сторонник Шуйского – боярин или стрелец, мужчина или женщина, старик или ребенок – являлся врагом, которого надо уничтожить, чтобы самому не быть уничтоженным. И если поляки убивали крестьян и горожан за непокорство, то русские – просто в опьянении кровью. Чтобы не умереть с голоду. Чтобы не быть убитому самому. Чтобы оставить за собой выжженную землю, на которой уже не сможет прорасти даже самый малый росток отмщения.

Не раз случалось, что у пришельцев возбуждалось чувство жалости, но Московского государства воры называли их за то бабами и щеголяли своей бесчувственностью и зверствами.

Кровавые побоища происходили беспрестанно по всей Русской земле. В одних городах людей сбрасывали с башен или крутого берега в воду, в других жарили на огне малых детей перед глазами родителей, отнимали у матерей грудных младенцев, разбивали их об угол или втыкали на колья, с насмешкою показывая их матерям. Девушек и молодок насиловали бессчетно, до тех пор, пока те не умирали. Иные, вырвавшись от врагов, бросались в реку, потому что негде было укрыться. Нередко бывало, что мать, спасавшаяся от погони, не в силах долее терпеть крика и плача голодного ребенка своего, сама убивала его, чтобы прекратить его крик, который могла услышать погоня. Немало погибло молодцов, которые пытались остановить блудных беззаконников и спасти от осквернения матерей своих, а сестер – от растления.

Повсюду царили пожары и истребления.

Особенно неистовствовали в своей жестокости казаки. В этом они видели единственный способ выйти из своего униженного положения или расквитаться за него – и с царскими войсками, защитниками притесняющей их власти, и вообще со всяким московским человеком. Они не только грабили то, что им годилось, но и уничтожали все подряд ради одной только злобной потехи: бросали в воду и навоз, утаптывали копытами своих лошадей съестные припасы, которые не могли съесть на месте или увезти с собой. Если не удавалось сжечь дом, они непременно старались выломать в нем по крайней мере двери и окна, чтобы сделать его негодным для жилья, жгли домашнюю утварь и всякое имущество.

Зверствам над населением не было числа. Под Владимиром казак по имени Наливайко – тезка мятежного казацкого атамана, пойманного и казненного поляками за несколько лет до этого, – отметил свой путь кровавыми оргиями, напугавшими даже Сапегу, который ему покровительствовал. Этот Наливайко зарезал собственноручно девяносто трех человек – мужчин, женщин, детей.

Страна была доведена до ужасного состояния. Города и деревни опустошены; звери поселились в человеческих жилищах, привлеченные запахом крови, а люди искали последнего прибежища в лесах и норах. Хищные птицы слетались, привлеченные запахом мертвечины, и новые горы воздвигались на Руси – горы трупов. Несколько сот тысяч москвитян погибло тогда. А сколько осрамлено было женщин, сколько разграблено, разорено добра!

К пущей беде и разорению, крымцы в этот год набегали на южные пределы государства три раза: ведь земля эта никем не охранялась, Шуйскому главное было – удержаться в столице. Крымцы сжигали деревни, угнали много скота, взяли в плен толпы народу. Они шли как будто помогать царю Василию, но причинили Московскому государству не меньше вреда, чем поляки и черкесы, служившие тушинскому царьку.

Раньше в России всякая власть внушала благоговейный трепет. Теперь же во всех бедах винили именно государя – Шуйского. Все чаще, все громче говорили, что царствование его не благословлено небом, что бедствия Русской земле посылаются за грехи царя, предательски убившего законного государя, сына Грозного (тому, что в Тушине сидит подлинный Димитрий, уже никто не верил!). Точно так же бедствия, постигшие Московское царство во время царствования Бориса Годунова, приписывали его грехам… Москва держалась за Шуйского только потому, что страшилась разнородного дикого войска «тушинского вора», а вовсе не из привязанности к своему царю, не из сознания его права. Все громче звучало по России имя Скопина-Шуйского, который одерживал победу за победой, неудержимо приближаясь к Москве.

– Вот, – говорили все в один голос, – вот какой царь нужен России!

И тут на Россию навалилась новая напасть. На Московское государство поднялась Польша! Сам король Сигизмунд двинулся во главе войска и объявил себя врагом Василия Шуйского. Надобно сказать, соблазнила его легкая добыча. Прежние послы, Гонсевский и Олесницкий, воротившиеся из Москвы, рассказывали, что Шуйского вся Россия едва терпит, что бояре не скидывают его с трона только потому, что не хотят попасть во власть обманщика и самозванца. И если бы сейчас возник на их престоле польский королевич Владислав, они присягнули бы ему со всей охотою, чтобы этим призванием чужеземной царственной крови положить конец Смуте, которой не видели предела…

Эта весть была очень по сердцу королю и панам. Особенно поддерживал выступление канцлер литовский Лев Сапега. Однако, чтобы выступить с войной, нужна была видимая причина, некий приличный предлог, не то, чего доброго, прослывешь сущим разбойником. Король поручил своему канцлеру Лубенскому составить манифест, который в собственное оправдание отправил папе римскому и в котором говорилось, что еще Иван III неправедно присоединил к Московии польские земли, а Иван IV превзошел его в этом. В манифесте излагались оскорбления и насилия, причиненные Шуйским полякам… Да еще, дескать, и сами московитяне желают польского правления…