Читать онлайн «Рижский редут». Страница 46

Борода снилась неспроста.

Разбудил меня Сурок, несколько недовольный тем, что придется выходить из дому небритым. Морские офицеры всегда должны иметь чисто выбритое лицо, и мне моя щетина в последние дни тоже сильно досаждала. Но Артамон разумно заметил, что борода сейчас пойдет мне на пользу, раз уж предстоит маскарад.

Я полюбопытствовал, не сгонит ли он меня с лодки, если я буду на ней обретаться в матросском облике и при бороде.

Артамон торжественно пообещал, что всю ответственность за это безобразие берет на себя.

Итак, мой дядюшка отправился любезничать с квартирными хозяевами, а мы с Сурком выбрались во двор и пошли искать загадочную дверь, ведущую в клоб «Мюссе».

Двор, как и следует в старинном квартале, не был прямоугольным. Напротив, он имел форму причудливую. Я в нем совершенно не бывал, только иногда обозревал его сверху, и очень удивился тому, что из дома, где я живу, туда можно было попасть не через одну, а через две двери. То же касалось недвижимости герра Штейнфельда. Он занимал два здания, причем второе отводилось под мастерскую, лавку и жилище для подмастерьев. Оно перестраивалось совсем недавно, и ювелир говорил мне как-то, что между домом герра Шмидта и старой лавкой размещалась конюшня, которую он велел снести ради то ли постройки, то ли расширения мастерской.

Театральная дверь обнаружилась, как я и полагал, за сараями. Сараи эти имели жалкий вид, в них хранились не только дрова, но и давняя рухлядь, и я предполагал, что именно оттуда, а не из подвалов, осенью приходят в дом мыши. К великой нашей радости, запора на двери не оказалось, и мы вошли в темное помещение, настолько темное, что мы даже не прикрыли створку до конца, боясь свернуть себе шеи. Удивительно было, что ночью тут пробежало четверо человек – и никто ничего не поломал.

Я впервые попал в служебные помещения театра. Сурок поднял меня на смех: они с Артамоном, бывая в столице, считали долгом поволочиться за хорошенькими актерками и залезали для этого в самые непотребные места, какие только возможны в театре, после чего долго отчищали мундиры свои от пыли и грязи.

– Побойся Бога, Алешка, какие еще актерки в Риге? – спросил я. – Тут и самый разврат упорядочен, про всякую известно, в чьих любовницах она состоит или же за кем замужем.

– О Господи, куда ж тебя занесло… – пробормотал Сурок.

Мы оказались в зале, где, судя по всему, мастерили декорации – там стояли огромные рамы с натянутыми холстами, к стенам прислонены были плоские фанерные фигуры, и водилась также мебель диковинного вида. Налетев на кресло и хорошенько его ощупав, мы поняли, что столкнулись с троном, ибо спинку его венчала корона невероятного размера.

Окна этого помещения были закрыты ставнями. Мы раздвинули одни ставни и полюбовались холстами с пейзажами Китайского царства, с превеликим множеством пагод. Потом Сурок спохватился и начал меня торопить.

Насколько я знал внутреннее устройство театра, постояльцы сторожа Фрица прятались наверху. Если дирекция явится проверить, как блюдется порядок, она заглянет в помещения клоба и театральную залу, но вряд ли будет инспектировать актерские уборные. Мы нашли лестницу и полезли наверх.

Действительно, оказавшись в коридоре, мы услышали голоса. И тут Сурок мой додумался до того, что мне не следует показываться на глаза беженцам.

– Тебя ведь ищет полиция, – сказал он. – Мало ли что? Не хотелось бы, чтобы твой частный пристав имел возможность, допрашивая этих господ, опознать твою внешность и догадаться, что ты бродишь по городу, переодетый здешним мещанином.

– И так нетрудно сообразить, что я постараюсь избавиться от мундира.

– Береженого Бог бережет. Я сам сторгую тебе кафтан со штанами. А ты побудь-ка тут, на лестнице, да заберись повыше.

– Как же ты купишь мне одежду, не зная по-немецки и по-латышски? – спросил я.

– А как мы в Роченсальме разговариваем с чухонцами? Если я покажу на штаны продавца и достану деньги, переводчик нам уже не потребуется. Да заодно и дурацких вопросов мне не сделают!

Возразить было нечего. И впрямь, небритого русского матроса, что хорошо изъясняется по-немецки, всякий запомнит. К тому же мы с племянником моим похожего сложения, разве что я на полтора вершка повыше. Он, зная это, мог купить мне сносную одежду, в которой бы я безнаказанно и неприметно слонялся по Риге.

Пока Сурок стучался в уборные и, кое-как комбинируя известные ему два десятка немецких слов, вызывал наружу постояльцев, я и впрямь забрался повыше. Лестница, которую мы отыскали, была отнюдь не парадной, а узкой и крутой, для театральных служителей. Неудивительно, что она заканчивалась на чердаке.

Странно, что я не присел на ступеньках, чтобы спокойно ждать Суркова, а не поленился и забрался на чердак. В моем положении было не до мальчишеского любопытства и я не мог бы объяснить, воспоминания детства проснулись в душе или же я попросту задумался и не заметил, что лестница кончилась и передо мной дверь. А когда лестница уткнулась в дверь так, что на верхней ступеньке не устоять, если эту дверь не отворить, то что же мне оставалось?

Я и вошел.

Чердак театральный, как я и ожидал, представлял собой захламленное, плохо освещенное невысокое помещение под самой крышей со стропилами, почти такое, как каморка в амбаре Голубя, с крошечными окошками, которые с улицы почти не видны. Построен театр был тридцать лет назад – вообразите же, сколько на чердаке скопилось всякой дряни.

Всякий разумный человек, увидев это пыльное царство, шагнул бы назад, затворил дверь и порадовался тому, что не измазался по уши. Пыль там просто в воздухе висела. Я же вступил на чердак с глупейшим намерением – выглянуть в окошко. Мне было любопытно, что оттуда видно.

Стараясь не слишком вымазаться и все же подняв облачка пыли, я прошел вперед и увидел нечто странное.

В закутке, выгороженном таким образом, чтобы его нелегко было разглядеть от двери и в то же время, чтобы на него падал свет из окна, стояли две большие клетки с белыми голубями.

Надо сказать правду – я из тех, кого Николай Иванович Шешуков пренебрежительно звал «простая душа», чтобы не произносить краткое и энергическое «дурак». Первое мое соображение было самым что ни на есть сентиментальным: кто-то из жителей предместья спас таким образом население своей голубятни.

В Риге не очень увлекались такой русской забавой, как разведение голубей. Эту птицу считали скорее созданной для обеденного стола, чем для приятного досуга. В летнее время, в хорошую погоду, идя рано утром в порт, я видел порой вдали кружащиеся над Петербуржским предместьем стайки.