Читать онлайн «Жизнь и приключения Андрея Болотова, описанные самим им для своих потомков  Т. 3». Страница 168

 А таковую же строгость и неупустительное наказание за воровство употреблял я и в рассуждении волостных мужиков и имел также от того успех вожделенный. Сии сколько ни были благонравнее в сем отношении крестьян киясовских, но такой большой семье, какова была сия волость, нельзя было быть без многих уродов, и редкая суббота проходила, в которую бы не был я обременен просьбами о происшедших кой–где разных пропажах и произведенных воровствах; и исследования и разбирательства сих темных дел и причиняли мне наиболее всего неоднократно великие хлопоты, досады и неописанные иногда затруднения, недоумения и нерешимости, и нередко принужден я был употреблять всю свою философию и напрятать все силы разума своего к открытию утаиваемого зла. Но как я за правило себе поставил не оставлять ни малейшего обличенного и открывшегося воровства без жестокого наказания, и не столько за самое дело, как за запирательство и нескорое в Вине признание, и все сие сделалось в волости известным, то сие и тут поуменьшило гораздо все так нашему подлому народу свойственное воровство, а чрез то и я впоследствии времени имел от того хлопот и забот меньше.

 Во–вторых, при помянутых еженедельных разбирательствах и суждениях озабочивали, досаждали и даже крайне обременяли меня жалобы и просьбы о драках и ссорах между собою у крестьян. Не проходило ни одной субботы, в которую бы их не было и я не принужден бы был разбирать сии дрязги, и нередко занимали они меня более, нежели какие иные важнейшие дела, и по нескольку часов кряду. Несколько времени переносил я сие с довольным твердодушием, но наконец стали они мне прискучивать и побуждать к изобретению какого–нибудь средства к уменьшению количества сих жалоб. И вот что, наконец, я выдумал: как из следствие» сих дел оказалось, что происходили сии драки наиболее от перебранок и от того, что никто не хотел переносить никакого бранного слова, выговоренного другим, но приступал к отомщению такими ж браньми, а потом даже и подниманием руки на своего обидчика, и что от равномерного соответствия тем же самым и происходили все те ссоры и драки, то для пресечения всего того и удобнейшего погашения наипервейших искр, производящих сии пожары, и обнародовал я чрез старост и бурмистров во всей волости, чтоб впредь во всех таких случаях, кто один другого обидит каким–либо словом или делом, никто бы ни под каким видом не дерзал бы сам собою с обидчиком управляться и отнюдь бы не соответствовал ему такими же бранными словами, а того паче, не давал бы отнюдь волю своим рукам, а тотчас бы заявлял первым случившимся при том быть людям как делаемую себе от другого обиду, так и свое несоответствование; а потом объявлял было тому старосте или бурмистру, сказывая, что он в первую потом субботу поедет в город на обидчика своего жаловаться и чтоб староста высылал неотменно в город и обидчика для ответа; а староста чтоб неотменно и не упускал того делать и под опасения наказания никак не доводил до того, чтоб принуждено было из канцелярии за ответчиком посылать нарочных и чрез то дело бы могло иттить на отволочку. Далее велел я, обнародывая сие, раствердить всем крестьянам и уверить их, что все те, которые приказание сие исполнят, и сами ни словами, ни делом не ответствуя, все мщение за себя предоставят мне, от меня совершенно будут удовольствованы, и все обидевшие их без изятия и столько, сколько душе их угодно, будут наказаны. Напротив того, все те, которые сего узаконения не исполнят и, не утерпев, сами бранными словами, или дав волю рукам своим, будут обидчикам своим ответствовать ударами и побоями, потеряют все право на получение желаемого себе удовлетворения, но будут наравне с обидчиками своими за несмирение и неспокойное свое поведение наказаны.

 По обнародовании такого нового и необыкновенного устава и по раствержении того чрез старост всем и каждому, положил я за правило и сам непременно наблюдать оный, и при всяком случае, когда доводилось разбирать какую–нибудь словесную ссору или драку, прежде всего спрашивал, слышал ли он помянутое запрещение и приказание? Ежели на сие объявлял мне кто, что он того не слыхал, то за сие ответствовать должен был староста и терпеть наказание за неисполнение моего приказа. А как скоро кто сказывал, что он слышал, то спрашивал я далее, исполнил ли он сие приказание в точности? И как скоро кто объявлял или изобличен был, что он, не утерпев и сам мстя за свою обиду, либо словами или руками обидчику своему ответствовал, тогда, не разбирая ничего вдаль, клал я обоих, и просителя и ответчика, и, смотря по великости ссоры или драки, наказывал соразмерно оным без всякого упущения. Напротив того, как скоро кто из просителей объявлял, что он все повеление в точности выполнил и обидчику своему ни словом, ни делом не ответствовал и что ссылается в том на свидетелей и на старосту, тогда, похвалив его за то, без дальних околичностей обидчика предавал в совершенную его волю, говоря, чтоб он при мне и при присутствии всех старост и других людей делал с ним, что хотел, и бранил ли бы его взаимно, или бил по щекам, или таскал бы за волосы и за бороду, или на раздетого и положенного на пол сел бы сам ему на голову и плетью или розгами, сколько душе его угодно, обидчика бы своего сек.

 Не могу изобразить, какое великое действие произвела сия моя политическая выдумка! Оно превзошло даже все собственное мое чаяние и ожидание. Не успел я несколько раз исполнить все вышеупомянутое в самой точности, и молва о том рассеяться по всей волости, как при судах моих и стали появляться такие сцены, которые иногда извлекали из всех зрителей самые слезы удовольствия. Ибо как скоро все узнали, что все взаимно бранившиеся и дравшиеся неиземлемо будут оба наказаны, то у всех сих прошла охота ездить с жалобами на то в город и на дальнее иногда расстояние. Напротив того, другие действительно начали выполнять приказ во всей точности и, ничем не ответствуя обидчикам, заявлять только то другим и старосте, и сами, ровно как гордясь тем, приезжали просить, привозя с собою и ответчиков; то хотя и случалось–то, хотя и редко, что они, получив от меня во власть свою своих обидчиков, бивали их иногда по щекам, таскали их за волосы и за бороды, или за чувствительное их себе оскорбление, севши на голову им, действительно их, сколько хотели, секали, ибо я тогда уже в их дело не мешался, а виноватому говаривал, чтоб он не меня, а обиженного им просил о помиловании, и некоторые, будучи очень раззлоблены, прямо и досыта на них обиду свою отомщали; но все сие случалось очень редко, а по большей части оканчивалось все дело тем, что обидчик упадал пред обиженным в землю и просил его об отпущении ему его проступка, и сей, пожурив его, к удовольствию Всех зрителей, обиду свою прощал, и они при всех тут обнимались, мирились и целовались, и каковые сцены нередко иногда всех до слез растрогивали. А как все сим образом великодушно поступившие мною и всеми старостами были похваляемы, а напротив того, ко всем льстившим оказываемо было некоторое негодование, то, к особливому удовольствию моему и облегчению, большая часть сим образом ссорящихся и перестали ко мне приезжать с своими жалобами; ибо виноватые, будучи удостоверены в том, что без наказания и посрамления не останутся, то не хотя терпеть позора быть от обиженных публично и при всем народе наказанными, что для них было несравненно чувствительнее, не допускали себя до того, но при первом объявлении о том старосте валились к ногам обиженных, и просили их еще в деревне у себя о прощении, и при посредстве старосты мирились, а потому и не было им нужды ездить за сим в город, а они охотнее на мировой выпоражнивали какую–нибудь скляницу зелена вина, попотчивав им вместе с собою и старосту, почему и сии к таким миротворениям имели побудительную причину, а для меня было тем все сие облегчительнее.