Читать онлайн «Жизнь и приключения Андрея Болотова, описанные самим им для своих потомков  Т. 3». Страница 150

 Дня через два по возвращении нашем, настал и 38–й год моей жизни. Я препроводил оной первой день, по обыкновению своему, тихомолкою, и празднуя оной духовно; а ко дню имянин моих приезжали к нам и наши молодые с обыкновенным свадебным визитом, и чрез то сделали нам сей день приятнейшим, в которой посетили нас и некоторые из соседей тамошних.

 В достальное время тогдашней осени не произошло у нас ничего особливого и замечания достойного, кроме того, что я занимался отыскиванием во всех волостных дачах белого, годного для тески камня, и принужден был для сего объездить все деревни, и обшарить, так сказать, все поля и вершины в оных; но на все мои старания и труды несмотря, не мог никак нигде отыскать оных.

 Еще памятно мне, что в сию осень заезжали ко мне многие из прежних, и не только из знакомых, но и совсем незнакомых людей, и отчасти для каких–нибудь надобностей, а отчасти для узнания только меня, и я имел случай познакомиться чрез то со многими совсем мне до того незнакомыми людьми. В особенности же памятно мне, что однажды имели удовольствие при проезде чрез наше село видеть моих прежних сотоварищей в учении, детей генерала Маслова, с которыми учился я вместе французскому языку в Петербурге, у них в доме. Оба они тогда уже так переменились, что и узнать их было не можно. Я, услышав, что они остановились ночевать в селе, нарочно к ним ходил. Но обращение их показалось мне столь холодным н спесивым, что я жалел о предприятом труде, и посидев немного у них, пошел, и перестал об них и думать.

 Далее достопамятно, что мы в сию осень основали тут хлебной магазин, по примеру богородского, чрез сбор с крестьян по небольшому количеству с тягла.

 В месяце ноябре, имел я опять удовольствие получить из Петербурга, от господина Нартова, дружеское и приятное письмо с приложением XXVII–й части Трудов Общества. В сей части напечатано было продолжение сочинения моего о хмелеводстве со всеми приложенными к нему моими рисунками, которыми я наиболее всех и взбудоражил, и заставил обратить внимание свое к сей части сельского домоводства. И господин Нартов уведомлял меня, что пьеса сия принята весьма благосклонно, и называя меня любезным патриотом говорил: «Не преставайте далее упражняться и сообщать нам свои похвальные опыты. Они вам делают честь, и славу отечеству нашему». Таковая похвала, признаюсь, была мне не только не противна, но щекотала мое честолюбие.

 Далее замечания достойно, что около сего времени получили мы первое известие о том великом перевороте во всем нашем отечестве, которой произведен чрез реформу всего нашего внутреннего гражданского правительства, и изданное новое учреждение о наместничествах и всего прочего. Эпоха сия была, по всей справедливости, самая достопамятная во всей новейшей истории нашего отечества, и последствиями своими произвела во всем великие перемены. Мы читали все сие учреждение с особливым вниманием и готовились заблаговременно уже ко всем переменам, долженствующим проистечь от сего важного преобразования.

 Вскоре за сим и при наступлении первых зимних месяцев, не столько повстревожен, сколько удивлен я был одним, всего меньше мною ожидаемым известием. Узнал я, не помню уже чрез кого и по какому случаю, что богородицкой управитель, известный господин Опухтин, уже отставлен, а на место его, обещанное князем столь свято мне, определен не я, а некакой князь Гагарин, по имени Иван Иванович, служивший до того асессором или тогдашним воеводским товарищем в Туле. Сперва удивило меня сие известие, и я не хотел было тому и верить; но как оказалось оно достоверным, то, признаюсь, несколько и подосадовал на князя, и сам себе говорю: «Эх! старичок, не сдержал своего честного слова!… не ожидал было я сего от тебя». Но досада моя продолжалась очень недолго, но как скоро узнал я, что помянутой князь Гагарин был ему какой–то недальний родственник, то сказал: «И! рубашка к телу ближе кафтана! И можно ль мне и требовать того, чтоб я предпочтен был его кровному». Махнул рукою и перестал о том и думать а более потому, что я, обжившись в Киясовке, был и сим местом совершенно доволен, и не имел ни малейшей причины ни на что жаловаться. Жалованье получал я довольное, люди все сделались знакомы, трудов было хотя сначала довольно, но я успел уже большую часть из них преодолеть, соседи меня все полюбили, жить нам было не скучно, недостатка мы ни в чем не терпели; а что всего лучше, то от дома своего были очень близко, и могли всегда в оной ездить, когда хотели, и пребывать там сколько желалось. Итак, перенес я с довольным хладнокровием сей неожидаемый со мною случай, и охотно извинял князя в его поступке; а особливо заключая, что без сомнения убедили его к тому какие–нибудь важные причины; ибо по известной мне доброте его сердца, никак не ожидал я от него, чтоб он мог учинить такое несообразное с его честным характером дело попросту; что после действительно и оказалось. И вот что, как я после узнал, произвело сию перемену.

 Помянутый князь Гагарин, бывший, как выше упомянуто, в Туле воеводским товарищем, был человек не из далеких и не такой, которой бы известен был по отменной честности своего характера, но подверженной обыкновенным слабостям человеческим, и между прочим зависти и корыстолюбию. Место опухтинское давно уже кололо ему глаза. И как молва повсюду носилась, что он весьма много нажился и получил в короткое время несколько чинов, то все сие производило в нем некоторую зависть и желание увеличить свой достаток, несмотря что имел он и без того довольный, побуждало его давно вожделеть сего, по мнению его, столь прибыточного и выгодного места, и домогаться всячески оного. Но кредит, в каком находился Опухтин у старика–князя, полагал ему в том непреоборимое препятствие. Но как скоро преждеупомянутым образом г–н Опухтин вздумал было проситься у князя в отставку, и потом упросил его дозволить ему остаться еще на несколько времени; то с одной стороны сие, а с другой — обнародование манифеста о учреждении наместничеств, угрожавшее его неминуемо потерянием своего асессорского места, побудило его искать всех возможных средств к согнанию Опухтина с его места, и к убеждению старика–князя к определению его на место оного в богородицкую волость управителем.

 Итак, при помощи одного своего знакомца из тутошних тульских небогатых дворян, но сущего прошлеца и не только умного, но бойкого, хитрого, лукавого и пронырливого человека, которой был к нему как–то вхож и отменно им любим, и приступил он к употреблению всяких происков и хитростей, с одной стороны к согнанию Опухтина с места, а с другой — к убеждению старика–князя к определению его в Богородицк на место оного. Обоим им был каким–то образом знаком и очень дружен любимейший сын старика–князя, известный князь Сергей Сергеевич. И как им известно было, что мог он многое сделать из старика, а особливо при вспоможении старухи–княгини, его матери, то и пошли они сим каналом, и преклонив молодого князя и старушку на свою сторону, приступили тотчас ко всем хитростям и коварствам к доведению Опухтина до того, что он не дождавшись истечения испрошенного им двухлетнего срока, расположился иттить в отставку. Богу одному уже известно, какие и какие употребили они к тому средства, и чем каким принудили Опухтина почти насильно и против хотения проситься в отставку. Не успели они через лазутчиков своих узнать, что Опухтин действительно намерение сие принял, как и бросились в Москву, и настроили молодого князя и княгиню в свою пользу, и умели сим делом так хорошо схитрить и спроворить, что в самой почти тот пункт времени, как получена просьба от Опухтина, явился и тут и молодой князь, и оба они с матерью насели с таким усилием на старика–князя, что сколько он сначала ни упорствовал и никак не хотел определить в Богородицк не коротко ему знакомого, и всех желаемых им способностей неимевшего князя Ивана Ивановича, и сколько он ни отговаривался, но как говорится в пословице, что ночная кукушка перекукует дневную, то не мог и он никак отвязаться от неоступных просьб и любимого сына, и жены своей старушки, и принужден был против хотения своего на их желание согласиться и Опухтина уволить, а на его место определить князя Гагарина. Но сие было уже и последнее деяние старушки–княгини, ибо она в тот же год уже и умерла, и оставила князя доживать свой век с детьми своими.