Читать онлайн «Жизнь и приключения Андрея Болотова, описанные самим им для своих потомков  Т. 3». Страница 142

 Со всем тем фейерверк сей был преславный и не только знаменит своею огромностью, но и всем своим расположением, сделанным с наилучшим вкусом. Представлено было три огромных щита: один, в средине, фитильный из огней разноцветных; другой из селитреных свечек; а третий прорезной, освещенный сзади множеством вертящихся огненных колес, и все, прямо можно сказать, пышные, великолепные и зрения весьма достойные. Все они зажжены, были не вдруг, а один после другого, а между тем представляемы были разные другие огненные декорации, составленные из превеликого множества разнообразно вертящихся огненных колес, звезд, солнцев, огненных фонтанов и бураков, с выпускаемыми из них швермерами и лусткугелями, рассыпающимися на воздухе бесчисленными бриллнантовыми звездами. На все сии декорации было еще приятнее смотреть, нежели на щиты самые: было их такое множество, что мы все глаза свои, смотря на них, растеряли. Для слуха же в особенности поразительны и увеселительны были так называемые подземные огни, производящие трескотню превеликую. Но ничто не могло сравниться с так называемым павлиным хвостом. Составлен он был из бесчисленного множества ракет, зажженных и пущенных в одно время с двух сторон, в противоположном друг другу направлении, дабы все они представляли собою действительно некоторое подобие павлиного распростертого ужасной величины хвоста. И можно сказать, что последнее сие зрелище было бесподобное и такое, на которое без приятного восхищения никому смотреть и довольно им налюбоваться было не можно. Все сии ракеты, простиравшиеся числом до 700, начинены были горящими звездами, и как они начали лопаться, то казалось, что воспламенилось тогда все небо и посыпался на нас целый дождь из звезд горящих. Словом, зрелище было преузорочное, и никакое перо не может описать и изобразить всю его пышность и великолепие.

 Сие было последнее явление, и оным кончился весь нарочито долго и почти два часа продолжавшийся фейерверк, а вкупе и все тогдашнее торжество. Государыня тотчас после того отправилась во дворец, а вслед за нею начали и все разъезжаться, с которыми и я, насилу отыскавши своих боярынь, смотревших фейерверк сей из павильона и побоявшихся итти на корабли, в город уже после полуночи возвратился, насмотревшись и наслушавшись всего досыта.

 После сего не стали мы уже долго медлить в Москве, но, повидавшись еще со всеми нашими родными, с друзьями и знакомыми, бывшими тогда в Москве, а я побыв еще раз у старика своего князя и распрощавшись с ним, поехали обратно в Киясовку с головами, наполненными мыслями и воображениями обо всем виденном и случившемся с нами, и будучи довольны тем, что нам удалось все по желанию видеть и всему досыта насмотреться.

 Сим окончу я сие письмо мое, достигшее уже до своих обыкновенных пределов, и сказав вам, что я есмь ваш, и проч.

Января 12–го дня 1809 года.

Письмо 182–е.

 Любезный приятель. Таким образом съездили мы в Москву, погалидись, повеселились, и заплатив за все то довольно дорого, возвратились назад в Киясовку. Тут нашли мы всех малюток своих детей и с их бабушкою в добром здоровье. Сия ничего еще о пропаже нашей не ведала, и узнав, потужила и она о нашем убытке; но как пособить было нечем, то погоревав о том, наконец и перестали, и принялись за прежние свои дела и упражнения.

 Не успел я приехать, как в тот же день обрадован был получением опять довольно толстого пакета из Экономического Общества. Содержал он в себе XXVII–ю часть «Трудов» Общества и опять без переплета, и письмо Нартова, писанное еще 1–го июля. В части сей хотя не было никакого моего сочинения напечатанного, но Нартов уведомлял меня, что сочинение мое о хмеле верно напечатано будет. Впрочем, благодарив меня за присылку окаменелостей, наваливал на меня новой труд, а именно, чтоб наловить бабочек разных, и прислать к нему взоткнутые на булавках, для удовлетворения его смертельной охоты до натуральной истории. Я усмехнулся сему новому предложению, и думал и не думал желание его исполнить, поелику бабочек в наших местах никаких особых и редких не было, а простые посылать не стоило трудов и убытков. Однако я, в ответе своем на его письмо, не рассудил ему совсем в том отказать.

 По отправлении сего ответа, принялся я за переписывание набело первой части моей «Детской философии», которое дело давно уже было начато, но еще не окончено; а в сей раз побуждало меня к тому то, что в бытность свою в Москве имел я случай спознакомиться с одним немцем, живущим в типографии, по прозванию Гипиусом. Сей человек был приятелем нашему лекарю, который и рекомендовал ему меня и просил, чтоб он помог мне при желаемом мною отдании в печать помянутой книги. Добродушной сей человек с удовольствием и принял на себя сию комиссию и просил меня, чтобы я только прислал к нему свой манускрипт, а он уж постарается о том, чтоб оной напечатан был в типографии университетской, при которой был он определен к какой–то должности. Итак, дописав скорее оную, я к нему тогда же часть сию и отправил.

 Все достальное время тогдашнего лета и первые осенние месяцы протекли у нас почти неприметно и без всяких важных происшествий. Мы провели их довольно весело, в частых свиданиях и съездах с тутошними нашими соседями, которые все искренно нас, а мы их полюбили; почему не приходило почти недели, в которую мы не имели бы между собою свидания, либо угащивая их у себя, либо бывая у них в гостях. Кроме того удосужился я съездить и в свою деревню на несколько дней, и будучи там объездить и тамошних наших родных и соседей; также взглянуть и на сады свои, начинавшие уже мало по малу сиротеть без меня; ибо за отсутствием моим не было в них никаких новых присовокуплений, а садовники мои едва успевали поддерживать сколько–нибудь в них прежние заведения.

 Езжали мы также несколько раз и к родственникам нашим в Воскресенки, и в одну таковую поездку к ним, вместе с приехавшею к нам теткою Матреною Васильевною, нагоревались и насмеялись мы довольно, едучи сквозь большой и густой Хотунской лес. Случилось нам предпринять езду сию вскоре после бывшего и нарочито продолжительного ненастья, от которого в лесу этом наполнены были все рытвины и ямы на дороге водою. Их было такое множество, что не могу и поныне позабыть, как они нам тогда досадны были: таки из одной рытвины и колдобины в другую, а из другой в третью, той еще величайшую. А нередко въезжали мы в такую, в которой сажен по десяти, по двадцати должны были ехать и плыть почти водою. Все они прескверные, кривые и преглубокие, и мы того и смотрели, чтоб не быть нам на боку, или чтоб чего под каретою не испортилось бы. Спутница наша, Матрена Васильевна, крайне была во всех таких случаях боязлива, и не успеет карета пошатнуться на бок, как поднимала аханье и крик; а как и сам я был невеликий в таких случаях герой, и таких дорог терпеть не мог, то было у нас с нею и крика и смеха довольно. Обоим нам с нею хотелось лучше иттить пешком, нежели терпеть ежеминутно страхи, но как по несчастию и того учинить было нам никак не можно, по чрезвычайной узкости дороги, и потому, что и по сторонам в лесу везде была вода и грязь; то принуждены мы были, сжавши сердце, сидеть в карете и от горя и досады для смеха начать считать все сии колдобины и ямы с водою. И как удивились мы, когда на расстоянии каких–нибудь двух или трех верст, насчитали их малых и больших более 400; и каждая из них стоила нам аханья и крика. Вот какова случилась нам тогда сквозь сей проклятой лес дорожка.