Читать онлайн «Жизнь и приключения Андрея Болотова, описанные самим им для своих потомков  Т. 3». Страница 125

 Сим образом удалось и посчастливилось мне, наконец, истребить все прежнее воровство и прежние все шалости и смыть с киясовских крестьян прежнее гнусное пятно и вместо прежней дурной славы доставить им о себе повсюду лучшее мнение. Но сказать надобно, что и стоило мне сие несказанных трудов, хлопот и досад бесчисленных, и что не прежде я достиг до совершенного с сей стороны спокойствия, как в течение целого почти годичного времени, но зато после и сами они меня полюбили и, благодаря меня за то, были весьма довольны, и отзываются обо мне и поныне еще с большою похвалою.

 Но я, возвратясь к нити моего повествования в окончании сего письма, скажу, что в помянутых разных занятиях и приятных препровождениях времени нечувствительно протек и последний декабрь месяц сего года, а с окончанием сего кончу я и письмо сие, сказав, что я есмь ваш, и проч.

Января 5–го дня 1809 года.

ПОИМКА И КАЗНЬ ПУГАЧЕВА

1775 ГОД

ПИСЬМО 178–е

 Любезный приятель! Итак, вновь наставший 1775 год начал я провождать, живучи уже в Киясовке, в новом и покойном казенном доме. Все маленькое семейство мое состояло в сие время только в нас трех старших, меня, жены и тещи и троих моих малолетних еще детях, ибо и самой моей старшей дочери шел тогда только осьмой, сыну доходил только четвертой, а меньшой моей дочери, Настасье, пошел только другой год, и она была еще на руках. Что касается до моего сына, то был он уже на ногах, и будучи милым и любезным ребенком, начинал доставлять нам собою уже много утех. Он сошел уже с рук женских и к нему приставлен был дядька, с которым занимался он детскими своими играми и упражнениями. Был он как–то и смаленьку благонравен и хотя не освобожден от некоторых свойственных детям слабостей, однако далеко не таков упрям, плаксив и резок, как бывают многие дурные и избалованные дети. Но мы день от дня замечали уже в нем некоторые хорошие свойства и склонности и потому, льстясь надеждою, что будет из него со временем человек и что он составит, может быть, утешение в нашей старости, любили его и тогда уже всею душою и сердцем и не спускали его почти с рук своих. Но могу сказать, при всей нашей любви к нему, однако его не баловали, но от самого младенчества старались отучать его от всех дурных привычек, но не столько строгостью, сколько добром и особливыми уловками.

 В пример тому расскажу вам об одном смешном, бывшем у нас с ним происшествии, и доставившем нам нечаянно наиудобнейшее средство к униманию его от упрямства и слез, проливаемых иногда, по обыкновению детей, по–пустому. Однажды, как теперь помню, случилось мне сидеть в моем кабинете, и оп один только был со мной. Я, по обыкновению моему, что–то писал, а он расхаживал у меня по горнице. Вдруг попадись ему на глаза астролябической штатив или ножка, лежащий на верху шкафа с моею аптечкою. И как ему до того не случалось сего подножия видеть, а был он уже и смаленьку очень любопытен, то ни с другого слова, подбежав ко мне и указывая на штатив, спросил у меня: «Папинька, а что это такое?» Тут приди мне мысль и желание над ним немного пошутить и поиздеваться, и потому ни с другого слова, сказал я ему: «О, мой друг! это штука, это большая штука!» Сим возбудил я еще более в нем любопытство. «А что ж такое это за штука, папинька?» спросил он меня еще. «А вот я тебе, мой друг, покажу, сказал я, и сняв штатив со шкафа присовокупил: эта штука на смерть не любит всех маленьких ребят, которые сердются, упрямются и о пустом плачут, и как скоро завидят, так вот так разжавшись (в самое то время, разжав ножки, тотчас их опять дружно сплескнул), тотчас рабенка и сест и переломает даже и косточки все; а потому берегись и ты, мой друг, ее! Пропади она окаянная!» Сказав сие, положил я штатив опять на шкаф. — «Ну, папинька, сказал на сие мой мальчишка, экая она ажно какая! а как ее зовут». — «Астролябия, мой друг», (сказал я) и сел опять за свое дело, а он, поглядев на нее и пошел от меня, твердя только «Астрелябия! Астрелябия, экая какая!»

 На сем тогда сие и осталось, и я усмехнувшись тому и позабыл сие происшествие. Но как удивил он меня чрез несколько после того недель еще неожидаемым ни мало вопросом. Случилось нам однажды куда–то уже весною ездить в карете и иметь его с собою. Тут, стоючи у дверец и смотря в оные, увидел он лошадиные кости, случившиеся лежать подле самой почти дороги и приди ему мысль меня об них спросить: «Ах, папинька! сказал он, уж не астрелябия ли это всех поела и не ребяток ли это кости?» Тогда хвать я себя за бороду и сам в себе сказал: «А! а! так хорош», и тотчас ему в ответ сказал: «Так точно, мой друг, это она, проклятая, это все были упрямые и дурные ребятки, всех–то она их поела за плаканье и упрямство, и видишь одни только косточки остались». — «Экая она проклятая»! подхватил он, и до тех пор с костей глаз не спускал, покуда их можно было видеть. И с сего времени он так сей проклятой астролябии боялся, что при всяком разе, когда случалось ему заупрямиться или расплакаться, нужно было только упомянуть астролябию, как тотчас и переставал, и нам шутка сия обратилась в великую пользу и много помогла при отучивании его от всего дурного.

 Что касается до моей дочери, то сия умела уже тогда грамоты. Бабушка ее успела уже обучить ее оной, и тогда начинала она учится у меня писать, и была всем характером своим милая и любезная девчоночка и ее любили не только все мы, но и посторонние.

 Как тогда, кроме сих наших детей, было с нами много и чужих и взрослых, то со всеми ими не скучно было нам препроводить тогдашние святки; к тому же и езжали мы уже кой–куда в гости, и приезжали и к нам все те из наших соседей, с которыми мы успели познакомиться. При сих выездах обновил я свой оригинальной, раскидной и тогда только что вновь мною выдуманный возочек, в каковых после того езжал я во все продолжение моей жизни в зимнее время, и езжу с особливым удовольствием и поныне. Побудила меня к сей выдумке охота моя к читанию книг, а особливо в праздное дорожное время. Будучи охотником и любя ездить в розвальнях, досадовал я только на то, что стужа, морозы и ветры не дозволяли мне никак заниматься чтением книг, а принуждали быть во время дороги совершенно праздным. И как однажды мне с одной стороны сия праздность, а с другой — ветр и стужа очень надоела, то стал я помышлять нельзя ли как–нибудь угораздиться и приделать к розвальням моим небольшую и такую покрышку, которая прикрывала бы собою одну только мою голову, плечи и руки, и защищая их от стужи, была бы и светла и могла бы доставлять мне возможность заниматься чтением книги. Не успела мысль сия во мне произойтить, как родилось желание скорее произвести ее и в действо. Я тотчас начал ее обработывать далее, и образовав в мыслях всю уже форму сего покрывальца, заставил тотчас столяра ее из досок, на подобие некакого сундучка связывать, прорезать со всех трех сторон довольно просторные окошечки, вставит в них на петлях рамочки с стеклами, и всю ее снаружи обить кожею, а внутри сукном, и приделать ее к задней половине розвалень, так чтоб вся она на петлях могла откидываться назад и чтоб севши или легши в сани можно было ею нахлупить голову и сидеть в ней, как в маленькой светлой горенке. Наконец, чтоб было в ней совершенно тепло, то велел я сделать так, чтоб при опускании края сей покрышки в закрой длинной рамы, приделанной и прикрепленной во всю длину саней и покрывающейся сверху также откидною спереди для покрытия ног доскою. Все сие с самого начала удалось мне сделать так хорошо и удачно, что полувозочек мой, по отменной своей легкости и спокойству, мне отменно полюбился, и каков странен и смешон ни казался иным многим, но я нимало того не уважал, а смеялся сам тому, что они сами не зная чему смеются, и почитая его наиспокойнейшим зимним экипажем, продолжал всегда в нем ездить.