Читать онлайн «Тропою волка». Страница 101

После очередной артиллерийской дуэли полки Долгорукого, укрываясь за деревянными передвижными укрытиями пехоты гуляй-городом — пошли в атаку на правый фланг, где оборонялся Чарнецкий. Закипел отчаянный бой. «Русский воевода» запросил помощи. Сапега послал на подкрепление Чарнецкому полторы тысячи солдат и сотню гусар Кмитича. Они атаковали и заставили неприятеля отступить. Теперь царские войска вновь скрылись за укреплениями и, казалось, не собирались оттуда выходить.

— Что, битва закончилась? — подъехал Кмитич на коне к Чарнецкому. Тот выглядел жутко рассерженным.

— Трусы! — взревел русский воевода и, пришпорив коня, с двумя офицерами поскакал прямо к позициям московитов.

— Мы пришли сюда сражаться, а не лынды бить! Вечер уже близко! Выходите, трусы несчастные, на честный бой! — кричал, словно былинный богатырь, Степан Чарнецкий, размахивая саблей прямо перед царскими мушкетами. Возможно, это уже второе приглашение к битве подействовало на Долгорукого, и он вновь дал сигнал к атаке.

И вновь деревянные укрепления гуляй-города пошли вперед на позиции литвин, озаряясь вспышками выстрелов и окутываясь облачками порохового дыма. Кинулись вперед конные стрельцы и наемные немецкие драгуны. Вновь жарко пришлось Чарнецкому. Но помощи почти не было. В резерве сидел один лишь Денис Мурашко со своими казаками. Он и поспешил на подмогу Чарнецкому и Кмитичу, чтобы сдержать мощный приступ неприятеля. К Мурашко присоединились добровольцы из местного населения. Прибежали люди из обозов. Кмитич смотрел на этих людей, боясь повтора Варшавы. Но здесь иные были добровольцы, с иными лицами, с иным поведением. От кого-то порой несло легким запахом самогона — хлебнули для храбрости, — но такого раздрая, как под Варшавой, слава Богу, уже не было. Добровольцы были собранны, серьезны и настроены решительно. И атака была отбита. Царские ратники отошли, уволакивая раненых и убитых товарищей.

— Нужна контратака! Нельзя дать им перегруппироваться! — вновь подскакал Кмитич к Чарнецкому. — При малейшей паузе веди своих гусар, а я своих. Одному мне — слишком малые силы!

— Добро! — согласился воевода. — Труби атаку!

Закованные в железо крылатые гусары с пиками наперевес пошли вперед и смяли передние ряды московской пехоты, смешали ее с осенней грязью. В ход пошли палапш. Московитяне, главным образом наемники, бросились бежать. Тяжелая польская конница, громыхая доспехами, гнала и рубила противника. Аналогичная ситуация сложилась и на фланге Кмитича. Он вместе с Оскирко вел в атаку своих гусар. Литвины на рослых сильных скакунах опрокинули укрепления, копыта загрохотали по деревянной поверхности перевернутых щитов гуляй-города. Кмитич с пронзительным свистом припадал на правый бок коня, мастерски рубя своей карабелой — только брызги крови летели во все стороны. Гусары смяли пикинеров, смешали ряды наемных солдат и погнали их, рубя саблями. Сотня драгун московского воеводы Христофора также была смята железной лавой гусар. Враг в панике бежал к обозам. Окровавленное поле боя, сколько хватало глаз, устилали тела убитых и раненых пехотинцев Долгорукого. Это же происходило и на левом фланге, где Полубинский и Пац обратили в бегство немецких солдат. Но, громя врага на флангах, ни Кмитич, ни Чарнецкий, ни Пац, ни Полубинский не видели, что творится в центре, где руководил сам Сапега и находился Михал Радзивилл. Атака конницы, в которой участвовал и Михал, захлебнулась под плотным мушкетным огнем. Не удалось преодолеть и ощетинившийся частокол копий немецких пикинеров. Несвижский князь в этой жуткой сече чуть не погиб: под ним убило коня, он упал и даже потерял сознание от удара копытом по голове — каска смягчила удар. Два солдата оттащили Михала назад и, перекинув через седло, повезли в лагерь. В это время, пригибаясь к земле от пролетающих ядер, отходила и литвинская пехота, понеся значительные потери. Врагу оставили несколько пушек и знамен, брошенных при хаотичном отходе. Сапега, который и сам чуть не погиб, также потеряв коня, вернулся в свой лагерь под защиту наступившей октябрьской ночи.

Битва не принесла ожидаемой победы Долгорукому, скорее поражение на флангах. Не принесла она и полной победы Речи Посполитой — слишком уж туго пришлось центру войска, в плен попало и жмайтское знамя полка Паца. Но глядя на шесть трофейных знамен гусарских, казачьих и рейтарских рот противника, Долгорукий не ощущал удовлетворения. Он отписал царю, что его «сотни многия и сотенные люди из розных сотен с бою побежали к своим обозам, и рейтарские два полки Рычерта Полмера да Томаса Шала все побежали к обозам же, и драгуны Христофорова полку… и солдаты Филипнусова полку Фон Буковена и Вилимова полку…»

Под вечер все московское войско вернулось в свой лагерь. Армия литвинов отошла за Басю. За время боя они захватили семь пушек и пятнадцать боевых знамен противника. В плен попал наемный московитский полковник фон Буковен — его за волосы с коня стащил сам Кмитич, узнав по внешности старшего офицера-наемника. Долгорукий потерял убитыми и ранеными почти тысячу двести человек. Шляхтич Ян Пачабут-Одленицкий в своих записях сетовал на тяжелые потери литвинского войска: «Гэты дзень, заліты крывею, паклаў на месцы шмат годных маладых людзей і сыноў мілай айчы-ны…» В центре битвы потери Сапеги составили около 600 человек — вдвое больше, чем на обоих флангах. Но Сапега был рад: Долгорукому, у которого войск было почти втрое больше, «дали прикурить», сорвали его планы, в плен попал ненавистный Адам Кашанский, изменник, шляхтич, что однажды уже переходил на сторону врага, вернулся, его простили, и вот он вновь в армии Москвы, второй раз предал родину. Литвины решили больше не прощать негодяя. Его приговорили к смертной казни, но Великий гетман заменил бочку с порохом, на которую решили посадить Кашанского, на более благородную экзекуцию — расстрел, видимо, увидев в обли-чьи Кашанского и самого себя.

Как бы не печалились литвины из-за погибших товарищей, моральная победа все же была на их стороне — враг понес намного большие потери. Викторию над московским войском отметили вином, распеванием гимна «Цябе, Божа, хвалім!». Сапега, поднимая кубок перед войском, громко сказал слова, что очень понравились Кмитичу: «Если бы всегда литвины хотели так отважно сражаться, то весь свет бы под нашим могуществом был!» И ему вторили раскатистые салюты из пушек, которые сильно напугали московитов, подумавших, что к Сапеге прибыло подкрепление и литвины собираются вновь атаковать отступивших неприятелей. Царские солдаты похватали мушкеты и сидели, ожидая нового штурма, до самого утра. Однако через несколько дней уже в московском лагере также началось что-то невероятное: стрельба пушек, радостные крики людей, песни — аж земля содрогалась от грохота орудий и мушкетов!