Илья Рухленко - Что ответить дарвинисту? Часть I

Читать онлайн «Что ответить дарвинисту? Часть I». Страница 53

Автор Илья Рухленко

Но во многих случаях даже такие эволюционные изменения вполне можно было бы зафиксировать. Во-первых, для многих организмов – тысяча поколений – это всего примерно 250–350 лет. Например, для тех же полевых мышей (см. выше). Понятно, что 250–350 лет, в принципе, доступны для прямого изучения, особенно если произошла морфологическая эволюция каких-нибудь косточек, панцирей, раковин, семян или орехов, которые способны легко сохраниться на протяжении озвученного промежутка времени. Или даже листьев и травянистых стеблей, которые вполне могут «протянуть» это время в состоянии гербария. Во-вторых, совсем не обязательно дожидаться полной победы нового признака в популяции. Например, если новому признаку повезёт, то примерно через 400 поколений уже половина особей этой популяции будет обладать этим признаком. Понятно, что когда сначала этого признака не было вообще, а через некоторое время этот признак имеется уже у половины всех встречающихся особей данного вида, то такое обстоятельство вполне могло бы быть замечено даже обычными людьми, не говоря уже о профессиональных биологах. А ведь 400 поколений для тех же полевых мышей – это всего 100–130 лет. И это (напоминаю) при давлении естественного отбора, равном всего 1 %. Теоретически, появление таких признаков, которые приводят к разнице в приспособленности всего 1 %, кажется вполне вероятным, или даже весьма вероятным. Тем более, если в нашем распоряжении все миллионы биологических видов Земли, из которых, как минимум, десятки тысяч видов уже очень хорошо известны и изучены.

Я уж не говорю о том, что многие виды способны размножаться не по три, а по десять раз в год. Поэтому даже 1000 поколений для таких видов превращается всего в 100 лет.

В общем, проблема здесь не в скорости естественного отбора, которая, на самом деле, весьма быстра и поэтому совершенно не является проблемой для наблюдения «эволюции в действии». Проблема здесь в том, чтобы дождаться появления именно такой случайной мутации, которая окажется полезной для особей того или иного вида, повысив их приспособленность хотя бы на 1-10 %. Кроме того, такой мутации (даже если она случится), должно еще повезти на самом начальном этапе. Когда особей, несущих эту мутацию, еще очень мало, и поэтому все они могут легко «вылететь» из популяции вследствие чисто случайных причин (дрейф генов).

Однако с другой стороны, у нас в распоряжении сотни миллиардов особей самых разных живых существ, относящихся к миллионам биологических видов (которые производят на свет многие триллионы или даже биллионы яиц, спор, личинок и детенышей). Что само по себе подразумевает весьма обширный биологический материал для периодического возникновения только что описанных случайных мутаций. Таким образом, теоретически, мы должны были бы, наверное, пронаблюдать уже много таких «эволюционных вспышек», когда какой-либо новый полезный признак внезапно появлялся в той или иной популяции того или иного биологического вида. И потом следовал быстрый эволюционный «захват» этой популяции данным признаком, в соответствии с теми рейтингами скоростей естественного отбора, которые мы здесь уже успели озвучить.

Но что-то никаких «эволюционных вспышек» мы не наблюдаем. Точнее, иногда всё-таки наблюдаем (в единичных случаях). Но в подавляющем большинстве таких случаев после проведения специальных исследований оказывается… что механизмы произошедших изменений были не дарвиновскими (см. ниже).

4. Наконец, если какой-то признак приводит к повышению приспособленности всего на 0.1 %, то здесь для практически полной победы этого признака (до 95 % носителей) требуется уже примерно 8000–20000 поколений. То есть, эволюционный «захват» популяции подобным признаком уже вряд ли можно будет пронаблюдать непосредственным образом. Кроме того, подавляющая часть таких признаков должна удаляться из популяций чисто случайным образом в самом начале своего появления, за счет дрейфа генов.

И тем не менее, если эти признаки относятся к таким, которые хорошо сохраняются в виде останков, вполне можно было бы зафиксировать изменение и таких признаков тоже. То есть, эволюционные изменения раковин, костей, панцирей, семян и орехов, коры и древесины (и даже в некоторых случаях мумий) вполне можно было бы зафиксировать даже в случае эволюции таких признаков, которые создают разницу в приспособленности особей всего 0.1 %.

Если бы, конечно, современная теория эволюции была правдой.

То есть, что можно было бы сделать? Можно было бы измерить сегодняшнее давление естественного или полового отбора по отношению к какому-нибудь признаку вида. И если будет установлено, что это давление не равно нулю, то можно было бы посмотреть, как изменялся этот признак у данного вида в течение последних тысяч или десятков тысяч лет. И всё, что нам останется, это зафиксировать соответствующие изменения данного признака (в соответствующую сторону) в ископаемых останках этого организма (если, конечно, данный признак вообще сохраняется в ископаемом состоянии). Таким образом, с одной стороны мы будем иметь давление естественного (или полового) отбора, строго установленное сегодня, а с другой стороны, установленные эволюционные изменения этого признака именно в ожидаемом направлении, зафиксированные в ископаемых останках. Понятно, что это будет уже не самое прямое доказательство эволюции под действием естественного отбора (из всех возможных). Но всё же такие установленные факты были бы очень мощным свидетельством в пользу этой теории.

Приведу конкретный пример. В ходе целого ряда исследований было установлено, что у женщин Homo sapiens имеются серьезные половые предпочтения по отношению к такому признаку мужчины, как мужская атлетичность (Weeden & Sabini, 2005).[102]

Таким образом, мужская атлетичность должна являться серьезным фактором полового отбора.

Более того, мужская атлетичность приветствуется не только женщинами Homo sapiens, но еще и является важной чертой социальных взаимодействий между самими мужчинами. То есть, сами мужчины очень уважают мужскую атлетичность. По сути, это один из самых первых признаков, которые один мужчина оценивает в другом мужчине. И если атлетичность другого мужчины оставляет желать лучшего, то мы успокаиваемся (и даже можем преисполниться чувством собственного превосходства). А вот если атлетичность другого мужчины явно «выпирает» из всех углов (если фигура явно мощная), то мы начинаем чувствовать себя не совсем комфортно. Причем такое уважение (мужчин) к физической силе и атлетичности наблюдается уже в подростковом возрасте.

Таким образом, атлетичность даёт большое преимущество не только в процессе «завоевания» самки, но и во взаимодействии с другими мужчинами.

Наконец, в отличие, например, от «хвоста» павлина, атлетичность мужчины нельзя назвать вредным признаком. Если хвост павлина откровенно затрудняет выживание павлину и является явно вредным признаком, то атлетичность мужчины имеет не только свои минусы (больше ресурсов необходимо для её поддержания), но и весьма неплохие плюсы – атлетичность позволяет легче справляться с разнообразными физическими нагрузками, в том числе, сопровождающимися риском для жизни.

Итак, по сути, мы имеем признак, который должен эволюционировать в популяциях людей под мощнейшим давлением полового отбора, производимым сразу в двух его формах – и за счет предпочтения самок, и за счет преимущества в конкуренции с другими самцами.

Теперь нам осталось только раскопать несколько десятков скелетов мужчин, начиная от современности и до «глубины» в несколько тысяч (или десятков тысяч) лет. И продемонстрировать, как этот признак (мужская атлетичность) постепенно эволюционировал в соответствующем направлении под мощным давлением полового отбора.

Такая работа уже была проделана. И вот что оказалось. Даём слово выдающемуся специалисту по эволюции человека (автору книг «Эволюция человека» в двух томах) доктору биологических наук, Александру Маркову:[103]

…На самом деле, кстати, наоборот – за последние тысячелетия, по антропологическим данным, люди, по крайней мере многие человеческие популяции, стали менее атлетичными.

Итак, мы видим, что «эволюционные изменения» действительно произошли. Но к сожалению, в совершенно противоположную сторону. То есть, рассуждения в рамках теории полового отбора говорили нам, что мужская атлетичность должна развиваться в ходе эволюции. А она, на самом деле, оказывается, деградировала.