Читать онлайн «Слепой часовщик. Как эволюция доказывает отсутствие замысла во Вселенной». Страница 84

В кладистической таксономии главным критерием распределения организмов по группам служит степень их родства или, другими словами, давность их происхождения от общего предка. Например, птицы отличаются от нептиц тем, что все они имеют такого общего предка, который не приходится предком никому, кроме птиц. Все млекопитающие тоже происходят от общего предка, более ничьим предком не являющегося. У птиц с млекопитающими был более далекий общий предок, который также дал начало и многим другим животным — например, змеям, ящерицам и гаттериям. Всех животных, произошедших от этого общего предка, называют амниотами. Таким образом, птицы и млекопитающие — амниоты. “Пресмыкающиеся”, с точки зрения кладистов, — ненастоящая таксономическая группа, потому что она определяется методом исключения: все амниоты, кроме птиц и млекопитающих. Иначе говоря, ближайший общий предок всех “рептилий” (змей, черепах и т. д.) является предком и некоторых других животных, а именно птиц и млекопитающих.

Внутри класса млекопитающих относительно недавно жили общие предки мышей и крыс, леопардов и львов, шимпанзе и людей. Близкородственными называют тех животных, чей общий предок жил недавно. Чем меньше степень родства, тем раньше жил общий предок. Совсем дальние родственники, такие как люди и слизни, имеют очень далекого общего предка. Организмы не могут быть совсем не родственными друг другу, поскольку практически наверняка жизнь в том виде, в каком мы ее знаем, зарождалась на земле всего однажды.

Подлинная кладистическая таксономия является строго иерархической — это означает, что она может быть представлена в виде ветвящегося дерева, ветви которого никогда не сходятся вновь. По моему мнению (не разделяемому некоторыми из тех таксономических школ, которые мы вскоре обсудим), ее строгая иерархичность связана не с тем, что иерархические классификации удобны, как они удобны в библиотеках, и не с тем, что все в мире имеет свою естественную иерархию, а только лишь с тем, что эволюционное происхождение осуществляется по иерархическому принципу. Стоит двум новым ветвям древа жизни разойтись на некоторое минимальное расстояние (превышающее хотя бы рамки одного вида), и они уже никогда и ни при каких обстоятельствах не сойдутся снова. (У этого правила могут быть редчайшие исключения — например, упоминавшееся в главе 7 возникновение эукариотической клетки.) Птицы и млекопитающие происходят от общего предка, но теперь это различные ветви эволюции, которые уже никогда не объединятся: гибрид между птицей и млекопитающим невозможен. Группа организмов, произошедшая от общего предка, не приходящегося предком никому из представителей других групп, называется клада, что по-гречески означает “ветвь”.

Эту идею строгой иерархии можно представить и по-другому — в понятиях “идеальной вложенности”. Мы можем взять большой лист бумаги, выписать на него названия любых групп животных и обвести кружком названия близкородственных групп. Например, крыса и мышь будут объединены в рамках одного маленького кружочка, обозначающего, что это близкие родственники, чей общий предок жил недавно. Другой такой маленький кружок объединит вместе морскую свинку и капибару. Эти два кружка — крыса/мышь и морская свинка / капибара — попадут, в свою очередь, в один более крупный общий кружок, имеющий свое собственное название “грызуны”, где им составят компанию бобры, дикобразы, белки и многие другие животные. Маленькие внутренние кружки как бы “вложены” в более крупные внешние. Где-то на другом участке того же листа бумаги в одном небольшом кружке будут объединены тигр и лев. Этот кружок вместе со многими другими будет включен в состав круга, называемого “кошки”. Кошки, собаки, хорьки, медведи и т. п. будут образовывать сложную систему вложенных друг в друга окружностей, но все они попадут в один большой круг под названием “хищные”. Два больших круга, грызунов и хищников, составят часть системы более крупных окружностей внутри очень большого круга, который называется “млекопитающие”.

Получившаяся схема из кругов обладает важной особенностью: она является идеально вложенной. Никогда, ни в каком из случаев нарисованные нами окружности не пересекаются друг с другом. Это правило, не знающее исключений. Если два круга перекрываются, значит, один полностью расположен внутри другого, и никак иначе. Область, ограниченная внутренней окружностью, всегда целиком входит в состав внешнего круга. Частичного перекрывания быть не может. Это свойство идеальной таксономической вложенности не характерно ни для книг, ни для языков, ни для типов почвы, ни для философских течений. Библиотекарь, который в один круг поместит книги по биологии, а в другой — книги по теологии, обнаружит, что два эти круга частично перекрываются. В зону перекрытия попадут книги с заголовками типа “Биология и христианское вероучение”.

На первый взгляд, свойством идеальной вложенности должна обладать и классификация языков. Как мы уже видели в главе 8, эволюция языков во многом напоминает эволюцию животных. Языки, которые недавно произошли от общего предка, такие как, например, шведский, норвежский и датский, имеют намного больше сходства друг с другом, нежели с языками, ответвившимися раньше — например, с исландским. Однако языкам свойственно не только расходиться, но и соединяться. Современный английский язык возник как гибрид между германскими и романскими языками, разошедшимися много раньше, и следовательно, будет непросто аккуратно разместить его на диаграмме иерархического ветвления с идеальной вложенностью. Окружности, внутрь которых попадет английский, будут пересекаться, частично накладываться друг на друга. А в биологической классификации такие перекрывания невозможны, поскольку на уровнях выше видового биологическая эволюция всегда является дивергентной.

Но вернемся к примеру с библиотекой. Никакому библиотекарю не удастся полностью избежать проблемы промежуточных форм или “пересечений”. И тут бессмысленно располагать биологический и теологический отделы в соседних помещениях, а “промежуточные” книги — в соединяющем эти помещения коридорчике. Куда тогда прикажете девать книги, посвященные вопросам на стыке биологии и химии, физики и теологии, истории и теологии, истории и биологии? Думаю, я не ошибусь, если скажу, что проблема промежуточных форм является неизбежной, неотъемлемой частью любой таксономической системы за исключением тех, которые выводятся из эволюционной биологии. Что касается меня, то эта проблема причиняет мне почти физические страдания, когда в моей профессиональной жизни в весьма скромных масштабах возникает необходимость привести что-либо в порядок — расставить свои личные книги и систематизировать те копии научных статей, что мне присылают (руководствуясь самыми добрыми намерениями) мои коллеги, разобрать документы, старые письма и т. п. Какую совокупность категорий ни придумай, всегда найдутся странные предметы, которые не будут подходить никуда, и вынужден с огорчением признаться: из-за моей досадной нерешительности такие бумаги остаются на столе, где иногда валяются годами — до тех пор пока их нельзя со спокойной душой выбросить. В качестве не слишком удачного выхода из положения можно создать для них категорию “разное” — категорию, которая, только создай ее, начнет разрастаться с угрожающей быстротой. Я иногда задаюсь вопросом: не страдают ли библиотекари и хранители коллекций в музеях (за исключением биологических музеев) язвенной болезнью чаще прочих?

При систематике живых организмов таких проблем не возникает. Не бывает животных из категории “разное”. Пока мы остаемся на уровне более высоком, чем вид, и пока мы изучаем только современных животных (или животных, взятых в любой другой конкретный момент времени, — см. ниже), неудобных промежуточных форм быть не может. Если животное выглядит как неудобная промежуточная форма — например, как нечто среднее между млекопитающим и птицей, — то эволюционист может быть уверен в том, что на самом деле это наверняка либо одно, либо другое. Наблюдаемая неопределенность непременно окажется иллюзорной. А несчастному библиотекарю неоткуда взять такую уверенность. Книга вполне может быть и биологической, и исторической одновременно. Биологи с кладистическим образом мыслей никогда не позволят себе рассуждений библиотекарского типа о том, кем “удобнее” считать китов: млекопитающими, рыбами или чем-то средним. Удобство здесь ни при чем; единственное, что имеет значение, — это факты. Факты же приводят всех современных биологов к одному и тому же заключению. Киты — это млекопитающие, а не рыбы, и они ни в малейшей степени не являются чем-либо промежуточным. К рыбам они ничуть не ближе, чем люди, утконосы или любые другие млекопитающие.