Читать онлайн «Том 2. «Проблемы творчества Достоевского», 1929. Статьи о Л.Толстом, 1929. Записи курса лекций по истории русской литературы, 1922–1927». Страница 96

Ритмика определяется разными факторами. Строки с точки зрения метра одинаковые могут быть различными с ритмической стороны. Необычным синтаксическим распределением слов можно создать ритм. Так у Анненского слово в одинаковой ритмической фразе с точки зрения смысловой приобретает разное значение: в одном случае становится легким, в другом — весомым; одно слово легко скользит, другое медленно, тяжело плетется вперед. Интонационный фактор у Есенина тоже играет большую роль. Не будь интонационного фактора, его ритмы были бы бедны{326}.

Есенин — молодой поэт, еще не успевший пройти школы; у него много случайного, заменимого. Он еще не сформировался, не сложился как мастер. Как мастер поэт окончательно завершается, когда приходит к пределу. Но мы можем сказать, что Есенин далек от имажинизма. Что характерно для имажинизма, пока вообще трудно сказать. У него столько случайных моментов, столько привносных задач и столь мало серьезной, спокойной работы, что он выглядит случайным конгломератом. Но одно можно сказать: для имажинизма характерна большая нервность, нарочитая контрастность, острая кривая. Если мы отвлеченно подойдем к поэзии Есенина, то может показаться, что и в ней имеются резкие соединения, но в сущности в ней все сглажено, на первый план выступает примиренность всех элементов.

Таковы основные формальные особенности поэзии Есенина.

Главной темой поэзии Есенина является тема деревни, в центре которой стоит изба и избяная жизнь; космические ценности воплощаются в образы избяной жизни, переводятся на избяной язык; надо всем доминируют сложные и тонкие отношения между вещами избы, например, с образом печи. И у Клюева — избяной мир, и в центре его печь со всей массой отношений, с ней связанных. Но если у Клюева в печи дан символ мирового, космического целого, избяной религии, имеющей мифологическое значение, то у Есенина преобладают лирические тона, интимно-лирические развертывания; но есть у него и мифологический элемент. У Кольцова ми-фологизм как сознательный момент отсутствует. Но раз он брал темы, исходившие из народа, то к нему нечаянно, как бы контрабандой, проник и мифологизм. Есенин хотел сохранить связь между микрокосмом избы и макрокосмом мира, но ему это менее удалось, чем Клюеву. Его поэзия не лишена мифологизма, но более интимна и человечна. Поэтому Клюев остался понятным лишь для небольших кругов читателей{327}. Поэзия Есенина переведена с высот мифологических в интимно-лирический план и поэтому стала доступна всем. Если мы сравним их поэзию абстрактно, то придем к выводу, что главная тема перешла к Есенину от Клюева, но подверглась ограничению, своеобразной конкретной обработке; здесь имеет место влияние, но претворенное. И именно потому, что мифологический момент отступает у Есенина на задний план перед интимно-лирическим, он смог подвергнуться влиянию большевиков. Другое дело — хорошо это или плохо, но он все-таки нашел в себе такие основы, которые дали возможность подойти к большевикам.

Очень важной темой в поэзии Есенина является тема природы. У него картина природы стремится к живописной наглядности{328}. Это — не самодовлеющая, не философская и не моральная природа, а связанная с человеком. Отдельные природные картины, природные образы эмоционально объединяются и сплетаются с человеческой жизнью. Здесь можно сказать, что Есенин близок Кольцову. Но из аналогии нельзя делать исторического вывода об их связи: это — независимая общность. Основа для такой пейзажной лирики была заложена у Городецкого и отчасти у Клюева. Но у Городецкого очень силен мифологический элемент, у Клюева мифологический образ находится в центре, все осмысляет. У Есенина мифологичность входит как клочки, и эти клочки подчиняются другой цели. Есть у него и такие стихи, где природные образы не стремятся к законченному выражению в пейзаже, а служат лишь лирическому заданию.

Таков первый период в творчестве Есенина.

Во втором периоде на смену приходят блоковские темы — кабачки, цыганщина, но принявшие совершенно другое выражение. Сказалось еще влияние Маяковского, имажинистов. От первоначальных влияний Есенин не отошел, но блоковское влияние расширилось. Поэтому говорить о переломе в творчестве Есенина нельзя. В раннем периоде были потенциально заложены элементы, достигшие теперь господствующего выражения.

В первом периоде основная тема — деревня, данная как микрокосм, отражающий лирически макрокосм мира. Теперь деревня отступает на задний план, и выступает город, но происходит реминисценция: как раньше виделась дорога, так теперь видится улица. И если содержательный момент близок Маяковскому, то подход к нему другой. За городскими образами скрывается другой план — разложение и гибель. В личном отражено общее социальное явление: уход старой России, которую любил Есенин. Это сказалось и в деталях: и предметы начинают разлагаться, распадаться. Но при этом разложение понимается не реалистически, как у Маяковского, а обогащено, как у Блока цыганщина, символическим элементом. Это не циничная и наглая поэзия Маяковского, где разложение довлеет себе{329}. Даже в «Москве кабацкой» разложение России связано с символом. Поэтому, когда отойдет эта эпоха в прошлое, благодаря символическому углублению поэзия Есенина не умрет.

К концу творческого пути у Есенина появилась новая тема — тема двойника. «Скучно мне с тобой, Сергей Есенин…» и «Черный человек» разработаны по-блоковски очень глубоко. Тема двойника явилась как бы завершающей в творчестве Есенина{330}.

Итак, второй период творчества Есенина вполне укладывается в рамки символизма, но он очень оригинален. С точки зрения формы в его поэзию этого времени не внесено ничего нового. Правда, с изменением темы обогатилась лексика; она окрасилась новым материалом, родившимся в современном городе. Но об общем лексическом обогащении, кроме некоторых поверхностных элементов, мы сказать не можем. Лишь поэзия его стала нервнее, кривая резче. Здесь многое приходится на долю влияния имажинистов и еще Блока, который также во втором периоде становится резче.

Место Есенина в литературе определить трудно{331}. Говорили, что у нас есть два великих поэта — Пушкин и Есенин, но это преувеличено. У Есенина — слишком маленький мирок и слишком мало написано. И с Блоком его сравнить нельзя. Блок был новатором, Есенин оригинален, но определенную школу вряд ли создал. Если ему будут подражать, то это будут поэты клюевско-блоковской школы. Есенин — крупный поэт, но уже сложившейся школы.

Характерно для Есенина, что он особенно тесно связан с эпохой Октября. Он сросся с нашей эпохой, но только тематически. Тема выделилась благодаря хронологической близости, но форма осталась все той же.

С Ремизовым мы вступаем в особый круг русского символизма. Он близок Клюеву, Блоку, Городецкому. Но Ремизов и прозаик; здесь он продолжает Гоголя, Достоевского, которые вообще определили всю русскую прозу, и еще Лескова. На Лескова Ремизов похож семьей, характером, даже наружностью.

Что такое Лесков? Лесков лежит на большом пути русской литературы, но ему в ней не повезло. Оценки и изучения соответственно таланту он не нашел.

Особенностью лексики Лескова, бросающейся в глаза, является провинциализм. Он изображает мир провинциального духовенства, мелкого купечества, деревенский высший класс{332}.

………….

Тогда вообще замечался необычайный интерес к хлыстовству. Был выдвинут Сковорода, который был школьным философом, но по глубине мысли очень значителен и оказал влияние на многих{333}. У писателей этого направления имеется большая общность со славянофилами. Но для славянофилов Русь в основе своей едина: непосредственно из сегодняшнего дня ведет через петербургский период в московский и даже киевский. Поэтому они считали, что, не уходя в подполье, можно найти истинную Русь. Неославянофилы считали, что истинную Русь можно найти лишь отрекшись от официальной России. Подпольная религиозная Русь заняла большое место в литературе. В ней сущность подпольной Руси проявляется в радении, где сливаются высоты духовные с низинами телесными. И каждый писатель разрабатывает эту тему по-своему, но радение у них перестает быть тем, чем оно является в обряде хлыстов; они осложнили его необычайно, сделали символом довольно свободным. У Кузмина «Крылья», одно из лучших его произведений, посвящены радению{334}. У Ремизова радельный элемент посвящает человека высшему творчеству. По его мнению, там, где жив дух, где живо тело, может преуспевать всякое творчество. И он здесь очень широк, ничего не боится. У Клюева радение оправдывает избу и искусство, но враждебно государству. То же у хлыстов. Для них вообще официальное государство есть порождение антихриста. У них нет даже представления об идеальном государстве: Китежград мыслится ими в совершенно негосударственном оформлении. У Ремизова враждебности к государству нет, но он признает лишь крепкую государственную власть, либеральность для него категория совершенно чуждая, свободы он не признавал, и в этом отношении он близок Лескову.