Читать онлайн «Введение в теоретическую лингвистику». Страница 91

В одной из предшествующих глав уже указывалось, что падеж и число «слиты» в латинском языке (имеет место «фузия») в том смысле, что словоизменительные суффиксы (в тех случаях, где можно провести четкую сегментацию на основу и суффикс) одновременно оформляют существительное по конкретному значению категории падежа и по конкретному значению категории числа; более того, комбинация конкретного падежа и конкретного числа может выражаться совершенно разными суффиксами в разных «склонениях», а один и тот же суффикс может выражать разные комбинации падежа и числа. Короче говоря, по характеру словоизменения существительного латинский язык является «фузионным» (ср. § 5.3.8). Нет оснований включать в определение категории падежа условие, чтобы, либо сама по себе, либо «слитая» с какой-то другой именной категорией, она подразделяла существительные на разные склонения. Синтаксические функции падежей в турецком языке очень напоминают функции падежей в латинском языке, но, как мы уже видели, они выражаются суффиксом, который (с учетом общих принципов гармонии гласных) поддается вычленению и является постоянным для всех существительных. Таким образом, в турецком языке имеется только одна регулярная модель «склонения» (ср. табл. 10).

Таблица 10

Падеж и число в турецком языке

Единственное число Множественное число Номинатив ev evler Аккузатив evi evleri Генитив evin evlerin Датив eve evlere Локатив evde evlerde Аблатив evden evlerden

В описании латинского языка традиционно признается шесть падежей. Но не существует латинского существительного, для которого все шесть падежей различались бы морфологическими средствами. Для большинства склонений формы номинатива и вокатива идентичны как в единственном, так и во множественном числе; принципиальное исключение к этому общему правилу иллюстрируется склонением слова LUPUS, представляющим очень распространенную парадигму. В одних склонениях нет морфологического разграничения между генитивом и дативом единственного числа (ср. PUELLA), в других не различаются датив и аблатив единственного числа (ср. LUPUS, BELLUM); ни в одном латинском существительном датив множественного числа морфологически не отличается от аблатива множественного числа. Принцип, на котором, видимо, основаны традиционные парадигмы, сводится к следующему: выделяется именно шесть падежей, потому что это минимальное число синтаксически релевантных различий, с помощью которых оказывается возможным формулировать правила выбора формы, пригодные для всех склонений как в единственном, так и во множественном числе. Если бы все существительные склонялись как LUPUS, не было бы нужды проводить разграничения между дативом и аблативом; если бы все существительные склонялись как BELLUM, не было бы нужды различать номинатив, вокатив и аккузатив, и т. д. В рамках традиционной системы классификации становится возможным делать такие общие утверждения, как «падеж „обладания“ — это генитив» (puellae et lupī 'девочки и волка'), «косвенный объект стоит в дативе» (puellae et lupō 'девочке и волку'), «предлог а требует аблатива» (ā puella et lupō 'девочкой и волком'). Но фактически этот общий принцип не находит последовательного применения почти ни в одной грамматике латинского языка, ибо имеется по крайней мере еще один падеж, который должен признаваться в правилах, связывающих словоизменение существительных и синтаксис предложения. Это локатив, падеж «местонахождения». Локативные сочетания «местонахождения» в латинском языке обычно имеют форму «предлог + аблатив существительного» (например, in rīpā 'на берегу', in oppidō 'в городе'). Однако с определенной группой существительных предлог не употребляется; употребляемая же форма существительного идентична генитиву единственного числа для большинства существительных, склоняемых как PUELLA, LUPUS и BELLUM (ср. Romae 'в Риме', domī 'дома'), но для некоторых других парадигм склонения (которые здесь не иллюстрировались) аналогична аблативу. Правило выбора локатива обычно формулируется в том виде, в каком мы его только что привели. Это, очевидно, не согласуется с принципом, лежащим в основе установления шести традиционных падежей. Но эта частная непоследовательность лишь одна из многих. Ее важность для общей грамматической теории состоит в том, что она совершенно ясно показывает, что синтаксически эквивалентные конструкции могут реализоваться с помощью слов или сочетаний, которые в терминах их «поверхностной структуры» могли бы классифицироваться совершенно по-разному. Даже если бы нам пришлось говорить, что в латинском языке существует локатив, который совпадает с генитивом или аблативом по склонению и числу существительного, мы должны были бы все же признать синтаксическую идентичность таких выражений, как Romae («локатив») и in oppidō («предлог + аблатив»). Любая общая теория падежа должна признавать два факта: (i) что один и тот же падеж может реализовать более чем одну синтаксическую функцию и (ii) что конкретная синтаксическая функция может реализоваться разнообразными средствами в одном и том же языке— в частности, что существует более «глубокая» связь между падежами и предложными сочетаниями в латинском языке, чем это следует из традиционного анализа словоизменения. Оба эти факта существенны для описания многих других языков как в пределах, так и за пределами индоевропейской семьи.

Традиционный метод грамматического описания, который не позволяет приступить к формулированию правил синтаксиса до тех пор, пока не будут расклассифицированы и представлены в парадигмах разнообразные флективные формы, может натолкнуть на мысль, что каждый падеж обладает типичной синтаксической функцией и что все падежи существительного занимают как бы одинаковое место в грамматической структуре языка. Падежные системы, которые мы находим в индоевропейских и любых других языках, гораздо менее симметричны, чем это может показаться при знакомстве с их традиционным представлением. Мы уже видели, что в латинском языке падежные разграничения, проводимые в одном склонении, не проводятся в другом и что традиционная система из шести падежей основывается на довольно непоследовательном применении принципа, который можно охарактеризовать как постулирование для всех «склонений» любых падежных разграничений, обнаруживаемых хотя бы в одном склонении. Но этот принцип, по крайней мере в одном отношении, приводит к искажению очень важного свойства категории падежа не только в латинском, но и в индоевропейских языках вообще. Ни в одном из индоевропейских языков у существительных среднего рода не проводится разграничения форм номинатива и аккузатива; типичным примером здесь может служить склонение слова BELLUM. Оно характерно также и в том отношении, что за вычетом форм номинатива/аккузатива множественного числа (мы здесь можем пока оставить в стороне вокатив) оно склоняется, как существительное мужского рода LUPUS. Это говорит о том, что в индоевропейских языках категория падежа взаимосвязана с категорией рода. Ввиду того что «естественную» основу рода составляют одушевленность и пол, род связан с двумя разграничениями: одушевленный vs. неодушевленный и женский vs. не-женский. Различие между мужским и средним родом в номинативе может рассматриваться как следствие того факта, что разграничение между субъектом и объектом для одушевленных существительных представляется более важным, чем для неодушевленных. Так как многие неодушевленные существительные относятся либо к мужскому, либо к женскому роду, для них это разграничение оказывается более или менее избыточным. Но важно, что лишь весьма немногие одушевленные существительные относятся к среднему роду. Даже в языках, где нет падежного словоизменения, наблюдается сильная связь между одушевленностью и ролью субъекта; следовательно, сам этот принцип имеет очень широкое применение, и мы еще вернемся к нему ниже (ср. § 8.2.5). Действие того же принципа еще более ярко проявляется в русском (и в других славянских) языке, где существительные мужского и среднего рода соотносятся в основном так же, как в латинском языке, но где у существительных мужского рода разграничение между одушевленностью и неодушевленностью как бы «проводится еще раз», на базе «естественного» критерия одушевленности. Разграничение между падежом субъекта и падежом объекта выражается для одушевленных существительных мужского рода особым способом, который часто довольно неточно называют использованием «генитива» вместо «аккузатива» (последний в принятых описаниях русского языка описывается как совпадающий у существительных мужского и среднего рода с номинативом). Это разграничение в мужском роде между одушевленными и неодушевленными существительными служит оформлению объекта переходного глагола, так, чтобы он имел флективное отличие от субъекта в том особенно важном множестве предложений, в которых как субъект, так и объект являются одушевленными: ср. Иван видел Бориса, Бориса видел Иван (где окончание -а оформляет слово Бориса в роли объекта). В противоположность этому, в предложениях Борис видел стол, Стол видел Борис неодушевленное существительное стол не оформляется с помощью окончания как объект глагола видел. Довольно редко встречается ситуация, когда два неодушевленных существительных могут с равным успехом выступать в роли субъекта или объекта одного и того же переходного глагола; а когда это происходит, разграничение между ними может быть осуществлено несколькими способами. Один из них — относительный порядок двух существительных, который русский язык вынужден использовать, чтобы разграничивать синтаксические функции субъекта и объекта (тот же принцип действует и в некоторых других языках, включая латинский и греческий). Следовательно, при любом общем рассмотрении категории падежа мы должны учитывать взаимоотношения между падежом и порядком слов, а также между падежом и предложными сочетаниями.