Читать онлайн «Введение в теоретическую лингвистику». Страница 64

5.4.4. СЛОВО И «ЛЕКСЕМА»

Существует третье, более «абстрактное» употребление термина «слово». Именно это употребление мы использовали выше, когда говорили, например, что в традиционной грамматике singing — только форма слова sing..., тогда как singer — это другое слово с собственным набором форм, или «парадигмой»; и то же, более «абстрактное» значение неявно подразумевалось в нашем обозначении sang как «прошедшего времени от sing». Современные лингвисты иногда не учитывали или даже осуждали это более «абстрактное» употребление. Блумфилд, например, считает «неточной» школьную традицию обозначать единицы типа book 'книга', books 'книги' или do, does, did, done как «разные формы одного и того же слова». Но именно сам Блумфилд повинен здесь в неточности. Только от нас зависит, каким образом мы определим термин «слово». Важно не смешивать названные три значения. Современные лингвисты не всегда последовательно делали это и в результате часто неправильно толковали традиционную грамматическую теорию. В классической грамматике термину «слово», несомненно, придавалось более «абстрактное» значение. Однако, поскольку многие лингвисты употребляют теперь термин «слово» по отношению к таким фонологическим или орфографическим единицам, как /sæŋ/ или sang, с одной стороны, а с другой — по отношению к представленным ими грамматическим единицам (далеко не всегда различая даже эта два значения), мы введем еще один термин — лексема — для обозначения более «абстрактных» единиц, реально представленных различными флективными «формами» в соответствии с требованиями синтаксических правил, участвующих в порождении предложений. Символически мы будем отличать лексемы от слов путем использования заглавных букв. Так, орфографическое слово cut представляет три разных флективных «формы» (то есть три разных грамматических слова) лексемы CUT.

В последующих разделах этой книги мы будем употреблять термин «лексема» только тогда, когда из контекста не ясно, какое значение термина «слово» имеется в виду. Жаль, что современная лингвистика не последовала традиционной практике определения слова как более «абстрактной» единицы.

Имеет смысл несколько подробнее остановиться на особенностях использования термина «форма» традиционной грамматикой. Мы уже видели, что обоснованное Соссюром противопоставление «субстанции» и «формы» следует отличать от противопоставления этих терминов, проводившегося Аристотелем и схоластами. Мы не будем вдаваться в подробности Аристотелевой метафизики с ее терминологически богатой системой разграничений («субстанция», «материя», «форма», «сущность», «существование» и т. д.), хотя следует отдавать себе отчет в том, что классическая грамматика основывается на метафизических допущениях, довольно близких философии Аристотеля. В частности, она предполагает разграничение между «существенными» и «акциденциальными» свойствами предмета. Например, быть разумным и иметь две ноги — это часть «сущности» человека, тогда как то, что у отдельного человека рыжие волосы или голубые глаза, представляет собой случайный, или «акциденциальный», факт. Подобным же образом слова, встречающиеся в предложениях, имеют те или иные «акциденциальные» свойства (например, существительные стоят в единственном или во множественном числе, глаголы — в настоящем, прошедшем или в будущем времени и т.д.); «парадигмы» грамматик (вместе со списками исключений) описывают «формы» слов различных классов. Лексемы («слова» традиционной грамматики) представляют собой лежащие в основе инвариантные единицы, рассматриваемые в отвлечении от их «акциденциальных» свойств: лексемы — это «субстанции», проявляющиеся в различных «акциденциальных» «формах». Отметим, что именно эта концепция является источником взглядов Роджера Бэкона, которого мы цитировали выше (см. § 1.2.7): «Грамматика по существу [substantially] одна и та же во всех языках, хотя и может несущественно [accidentally] варьироваться». Именно эта концепция объясняет традиционный термин «акциденция», обозначающий то, что мы называем «словоизменением» (или «флексией»): строго говоря, слова «флектируют» (то есть изменяют свою «форму»), согласно своей «акциденции» (от лат. accidentia 'случайные свойства'). Классические грамматики предполагали, что «акциденциальные» свойства лексем, подобно «акциденциальным» свойствам чего бы то ни было во Вселенной, можно классифицировать по ограниченному набору «категорий» (ср. § 7.1.1). Более пространное изложение оснований классической грамматики, нежели то, которое допустимо в вводном курсе подобного рода, показало бы, что последовательное применение системы Аристотеля к описанию языка не всегда возможно. Данного краткого рассмотрения достаточно для того, чтобы пролить свет на традиционное понятие «слова». Как мы увидим в дальнейшем, традиционный взгляд на «слово» (или лексему), лишенный своего метафизического содержания, заслуживает более сочувственного понимания, чем то, которое он получает со стороны большинства современных лингвистов.

Теперь мы можем заняться вопросом о статусе слова в общей лингвистической теории. Мы уже видели, что в центре интересов большинства современных лингвистов оказалось скорее слово, чем лексема, хотя они обычно не разграничивали эти два понятия. При тех навыках чтения и письма, которым нас обучили в школе и которые поддерживаются всей нашей дальнейшей практикой, нам, возможно, будет трудно представить себе высказывания иначе, как состоящими из слов. Но способность разлагать высказывания на слова характерна не только для образованных и грамотных носителей языка. Сепир сообщает нам, что необразованные американские индейцы без всякого опыта письма на каком бы то ни было языке были вполне способны, по его просьбе, диктовать ему «слово за словом» тексты на их родном языке, не ощущая серьезных затруднений при выделении слов из высказываний и повторении их по одному. Что бы ни понимать под словом.как языковой единицей, мы должны отвергнуть выдвигавшуюся иногда точку зрения, согласно которой в «примитивных языках» нет слов. Навык чтения и письма, особенно если речь идет о сложном индустриальном обществе, подобном нашему, в котором письменному языку принадлежит большая роль, может значительно укрепить осознание носителем языка слова как элемента его языка (и может также поддерживать определенные непоследовательности; ср. all right '(все) хорошо', altogether '(все) вместе'); но, конечно, не этот навык создает в первую очередь способность разлагать высказывания на слова.

Выше, в качестве одного из приемлемых вариантов определения слова предлагалось определение слова как «любого сегмента предложения, ограниченного с двух сторон точками, в которых возможна пауза». Даже если допустить, что этот критерий потенциальной паузы действительно расчленит высказывания на единицы, которые мы бы хотели считать словами, мы должны рассматривать его как методическое вспомогательное средство для лингвиста, работающего с информантами, а не как теоретическое определение. Дело в том, что говорящие обычно не делают пауз между словами. Из того, что носитель языка способен актуализовать «возможность пауз» в своих высказываниях, когда он того пожелает, хотя обычно он так не поступает, следует, что слова должны быть идентифицируемы в качестве единиц его языка при обычных условиях употребления. Мы должны попытаться отразить в нашем определении функциональное единство слова в нормально действующем языке; можно полагать, что именно осознание носителями языка слова как функциональной единицы лежит также в основе выделения слова в большинстве орфографических систем.

Одно широкоизвестное определение слова гласит: «Слово можно определить как соединение определенного значения с определенным комплексом звуков, способное к определенному грамматическому употреблению». Как можно заметить, это определение делает необходимым условие, чтобы слово было одновременно семантической, фонологической и грамматической единицей. Вполне возможно, что, действительно, все единицы, которые мы склонны рассматривать как слова при описании конкретного языка, удовлетворят этим трем условиям. Но, конечно, им удовлетворят не только такие единицы. Целые словосочетания типа the new book 'новая книга' имеют определенное значение, определенную фонологическую форму и определенное грамматическое употребление. То же справедливо в отношении дистрибуционно ограниченных сегментов любого более высокого ранга. Некоторые лингвисты высказывали предположение, что можно сделать приведенное определение удовлетворительным, сказав, что слова представляют собой наименьшие сегменты высказываний, отвечающие трем названным условиям. Но это также не годится. Сегменты un и able из unacceptable удовлетворяют этим трем критериям. Тем не менее их обычно не считают словами. К тому же слово unacceptable более или менее синонимично словосочетанию not acceptable; и то и другое можно разложить на три значимые единицы (и три грамматические единицы: три морфемы, представленные каждая одним морфом). Мы должны сделать вывод, что семантические соображения не релевантны при определении слова, как и при определении других грамматических единиц. Что касается фонологического критерия, то можно отметить следующее: хотя, как мы увидим далее, языки располагают различными фонологическими средствами разграничения слов, соответствующие фонологические особенности всегда являются лишь вторичными корреляциями. Таким образом, мы сосредоточимся на определении слова с исключительно грамматической точки зрения.