Читать онлайн «Непарадигматическая лингвистика». Страница 48

Раздел, посвященный возникновению падежных флексий, у Шпехта строится не по парадигмам, а по исходным частицам-флексиям, возникшим, по его мнению, из указательных местоимений. Разумеется, эта боязнь столкнуться с первообразными единицами, даже в рамках простой номинации, заставляет и Фр. Шпехта идти по некоторому половинчатому пути. А именно: на самом деле он оперирует партикулами, как можно видеть по приведенным выше примерам, как единицами первообразными, но декларирует их восхождение (происхождение) к неким былым полноценным парадигматически местоимениям, кое-что уже утратившим с течением времени. Поэтому несколько странно читать его рассуждения [Specht 1947: 359] о местоимении *so, которое не имело уже правильного окончания -s, т. е. не сохранилось как *sos, поскольку конечное -s оно отдало номинативу существительного.

Разумеется, самое большое место в своей книге Шпехт уделяет уже многократно нами упоминавшимся «ведущим» партикулам индоевропеистики -s/-t, но его рассуждения мы перенесем в следующий параграф, который будет специально посвящен этим двум партикулам.

О каких же других партикулах у него идет речь?

Это -men, сокращающееся до mn-; оно создает флексию инструментального падежа в германских, балтийских и славянских языках, добавляя дейктическое местоимение i. Таким образом появляется окончание -ми.

Это партикула go/ko, создающая окончание генитива в славянских прилагательных. В комбинации с релятивным местоимением jo– получаются формы местоимений вроде [je + go] русского.

Вокалические партикулы чередуются. Так, e/o чередуется с i в слабой позиции аблаута.

Но все другие принципиально возможные частицы > флексии, кроме двух упомянутых выше ведущих, по его мнению, встречаются реже, так как они присоединяются к менее популярным для архаического социума именам существительным[98].

Разумеется, книга Фр. Шпехта, оставшаяся классической и неизменно цитируемой, за истекшие годы неизбежно подвергалась критике. И с этой критикой нельзя не согласиться. Так, К. Шилдз [Шилдз 1990], говоря о теории Шпехта, согласно которой универбация словоформы имени состояла из слияния корней с указательными местоимениями, упрекает Фр. Шпехта за то, что он не понимает, что присоединялись на самом деле не местоимения, а «дейктические» частицы энклитической природы. «Короче говоря, мне представляется, что источником основообразующих формантов в раннем индоевропейском были дейктические частицы» [Шилдз 1990: 13]. К. Шилдз идет и несколько далее. Так, он разграничивает демонстративы и дейктические частицы: вторые, как он считает, более ранними. Поэтому, «Несмотря на то, что в индоевропейском не реконструируется обычно демонстратив на *-a, существование дейктической частицы *a не вызывает сомнения» [Там же]. Только поэтому в подобном случае можно признать существование основы на краткое -а. Но и К. Шилдз останавливается перед вопросом, который по сути по отношению к партикулам является ключевым. Так, одной из последних работ К. Шилдза является статья, посвященная происхождению балто-славянского окончания *-ād. То есть это русское склонение дом – дома, брат – брата и т. д. Разумеется, К. Шилдз ссылается на Шпехта и на более поздние работы, исследующие балто-славянское склонение. С неизменяемой научной последовательностью он и здесь проводит мысль о возникновении флексий из контаминаций «дейктических» частиц и корневых элементов. В данном случае к этой общей идее добавляется мысль, что в тот период, который обычно полагается реконструируемым, происходила диалектная раздробленность индоевропейского, что в свою очередь давало разнообразие парадигматических форм. В частности, он пишет о принципиальном отсутствии «не-единственных» форм на ранней стадии индоевропейского и о позднем становлении самой *о-основы (здесь он повторяет идеи Брозмана и Лемана середины 90-х). Именно поэтому не восстанавливается общая форма для этой основы. Однако мы хотим подчеркнуть следующую его простую (и потому важную) мысль. А именно: дейксис есть вещь спациальная, поэтому экзистенциальность и посессивность связаны: «The grammaticalization of deictic particles as markers of the genitive case is especially well established typologi-cally when one considers the close etymological connection between the expression of genitive and locative functions» [Shields 2001: 167] [«Грамматикализация дейктических частиц как показателей родительного падежа хорошо верифицируется типологически, если принять во внимание тесную этимологическую связь между выражением функций генитивных и локативных»]. Поэтому он связывает, например, окончание родительного множественного *-on и славянское онъ. Итак, он считает, что показатель балто-славянского генитива был когда-то контаминирован с функционально идентичным ему *-(e/o)t. Это привело к форме *-ād, в свою очередь сократившей консонант.

Почему же все-таки партикулы так неизменны на протяжении долгой истории? Они истрепываются функционально, но не меняются. Отсюда отмечающаяся многими загадочная цикличность (А. Звики и др.) в диахронической корреляции клитик, частиц и самостоятельных слов.

По этому поводу я хочу процитировать Л. Хейзельхорн, описывающую тождественные процессы в финно-угорских языках (цит. по: [Шилдз 1990: 15]): «Дейктические частицы, первоначально обозначавшие участников коммуникации и их местонахождение, впоследствии превратились в маркеры определенности и стали использоваться для того, чтобы выделять фокус высказывания. В дальнейшем эти же элементы были переосмыслены как показатели лица, с одной стороны, и маркеры аккузатива, числа и т. д., с другой. Однако основной характеристикой всего набора рефлексов указанных элементов… является определенность».

Будет тривиальным, но все же необходимым лишний раз подчеркнуть, что определенность – это категория, а не граммема (или сема). Поэтому в эту категорию входит достаточно богатый спектр разных оттенков той же определенности. В дальнейшем

многие из них укрепляют эти оттенки путем дальнейшей грамматикализации. Именно в этой связи термин «дейктические» является по сути одним из пустых терминов лингвистической метатеории вроде «полноударных» слов, «логического» ударения и под. О причинах введения в языкознание этих терминов-пустышек мы говорили в главе первой этой книги.

Далее. Как уже говорилось, логика научного изложения с неизбежностью потребовала включения в нашу книгу специального раздела, описывающего, хотя бы в самом сжатом виде, функции, историю в языке и историю в языкознании партикул -s– и -t-. В этом разделе мы постараемся дать экспериментально-фонетическое объяснение ведущей роли этих партикул, а также продемонстрировать их «новое место» в грамматике славянского пространства, где они частично перешли в «скрытую память» языка, а частично выступают в несколько новом качестве.

О функциях и соотношении загадочной пары *s/*t на протяжении этой книги говорилось очень много. При этом упоминались и их функции «раздельно» и сообщались разные точки зрения по поводу того, находятся или не находятся члены этой пары в дополнительном распределении. Все сказанное выше (а также – ниже, в главе третьей) придется в этом разделе сообщить кратко, но, по возможности, экспликативно.

Повторить нужно и исходные посылки.

Итак, то, что мы называем партикулами, для славянского мира обычно моносиллабично и, как правило, выражается через CV или V (за редкими исключениями вроде -ød). На уровне же индоевропейской реконструкции подобные партикулы в основном декларируются как единицы с консонантной опорой (Stammlaut). Таким образом, многообразные позднейшие славянские партикулы, развившиеся из этой пары, сводятся к двум звуковым опорам – s и t.

Как было видно из предыдущего текста, список партикул, реконструируемый от древнейшего состояния индоевропейского до состояния позднейшего славянского, относительно невелик (хотя и различается от лингвиста к лингвисту). В самом лучшем случае он насчитывает примерно дюжину (или полторы) партикул. Сама эта неизменность для исследователя привлекательна: выходят из употребления комбинации партикул, например древнерусское и + но, просторечное а + ж + но, но сам исходный набор как будто бы задан заранее.

Не перечисляя весь получившийся у нас набор, могу только повторить положение Фр. Шпехта [Specht 1947] о том, что у таких «местоименных» расширителей только три лидера: k/g, t/d, s. Почему слово «местоименный» было поставлено нами в кавычки? Потому, что за ним вырисовывается не разделяемое нами странное убеждение, что за одними парадигмами стояли еще более древние парадигмы, а те в свою очередь опирались на плечи еще каких-то парадигм и т. д. За всем этим просвечивает страх «нормальной науки» перед признанием некоей возможности первичных некаталогизированных элементов, перед диффузностью и «дофлективностью» древнейшего языкового состояния. Более того, на протяжении всей книги мы сознательно избегали даже термина «дейктические частицы», который считаем в известном смысле для древнейшего состояния недоказуемым, о чем писал еще Б. Дельбрюк, полагая, что *to никогда не имело дейктической функции, так как древнее восприятие просто предполагало называние объекта или указание на него [Delbr?ck 1893: 499]. И действительно, русский носитель языка, внезапно увидев, например, самолет, так и скажет: «Самолет!», а не «Этот самолет».