Читать онлайн «Былое и книги». Страница 65

Кстати сказать, на с. 58 А. Кончаловский предлагает в России заменить тюремное заключение телесным наказанием, которое много веков действительно входило в российскую культуру. Но на сколько веков еще распространяется этот детерминизм?

А. Кончаловский признает чистой правдой слова Бердяева: «Россия – страна неслыханного сервилизма и жуткой покорности, страна, лишенная сознания прав личности и не защищающая достоинства личности» – такими нас сделал исторический процесс, крепостное право… Но введение-то крепостного права было все-таки актом политики? Или и его тоже ввела культура?

А «равнодушие нации к миллиону искалеченных русских детских душ», что для Кончаловского «самый позорный факт для нашего народа и государства», – это от культуры или от политики? Если от культуры, то бессильное перед нею государство за этот позор не ответственно; если же от политики, то как она сумела вырваться из-под власти культуры?

Цена человеческой жизни, считает Кончаловский, начала возрастать с появлением буржуазии. Но неужели у государственной политики нет возможностей повлиять хотя бы на условия, способствующие появлению буржуазии?.. Чего ни хватишься, все перекрыла проклятая культура!

Так что же она все-таки дозволяет? Помимо грязи в общественных местах и презрения к человеческому достоинству? Констатируя культурную укорененность всех этих ужасов и мерзостей, какую же совместимую с российской культурой политическую философию предлагает отважный русский консерватор? Я не нашел ничего, кроме марксизма (с. 100).

Но ведь как марксизм ни крути, во всех его изводах неизменным остается принцип: экономика – базис, культура – надстройка, тогда как культурный детерминизм предполагает ровно обратное! Или я чего-то недопонимаю? Ужасно жаль, ибо я и сам давно мечтаю о просвещенном русском консерватизме, который бы помог найти и законсервировать не пороки, но достоинства.

Впрочем, тебе нужен просвещенный консерватизм, ты его и создавай!

Мне кажется, исходным принципом консервативной социальной философии могло бы сделаться нечто в таком роде: вечное (долговечное) важнее модного и сиюминутного. Или – экзистенциальное важнее социального: у человека не было и нет более важной и неизменной задачи, чем преодоление экзистенциального ужаса перед бесконечно могущественным и безжалостным мирозданием, перед своим скорым и неотвратимым исчезновением. Для преодоления этого ужаса прежде всего и создана вся человеческая культура.

Разбитая на множество национальных рукавов, ибо каждый народ создавал свою культуру для собственного возвеличивания, а если понадобится, то и за чужой счет. И сегодня, в условиях колоссального ослабления власти религии над человеческими душами, подавляющее большинство людей обретает чувство причастности чему-то высокому и бессмертному именно в национальных иллюзиях – культура общечеловеческая для них остается умозрительной конструкцией, лишенной эмоционального очарования. Так вот с точки зрения просвещенного консерватизма, как я его понимаю, государство должно в первую очередь хранить традиционные культурные механизмы, поддерживающие в людях иллюзию бессмертия, могущества и красоты. Поскольку создание новых механизмов такого рода – дело почти невозможное или как минимум требующее нескольких поколений, а стало быть, столько же поколений оставляющее без утешения.

Разумеется, государственная политика обязана быть прагматичной, а следовательно, в какой-то и даже значительной мере циничной, но если в своем прагматизме государство открыто пойдет на попрание культурных требований, то, вопреки культурному детерминизму, оно вполне может добиться материального успеха, но при этом лишит экзистенциальной защиты массу своих подданных – и сделает их несчастными, а себя ненавистным. Именно в этом, а не в неизбежном практическом провале, на мой взгляд, заключается месть культуры антикультурной политике.

При этом консервативная политика вовсе не обязана быть «реакционной» – то есть противостоящей какой-то чужой «акции»: противостоять чему-то – дело рабов, учил старина Ницше, свободный человек ставит собственные цели. Однако новые цели следует изображать не отрицанием, но продолжением прежних, «вечных», старые ценности следует не уничтожать, но реинтерпретировать в пользу новых – поэтому оппонентом просвещенного консерватизма становится не либерализм, а рационализм.

Правда, нелегко, насаждая свободу, имитировать уважение к рабству… Но, может быть, и культура наша не настолько безнадежна?

Однако Игорь Яковенко в своей статье «Манихеогностичес кий комплекс русской культуры» (Россия как цивилизация. М., 2007) отнюдь не обнадеживает. Ибо манихейская компонента этого комплекса не позволяет нам разглядеть в своих противниках ничего, кроме абсолютного Зла, а гностическая велит избегать всякой устроительной деятельности, поскольку мир безнадежно погряз опять-таки во Зле (отсюда культ непрактичности и антигосударственности классической русской интеллигенции). И всему виной опять-таки проклятая культура! А мы-то считали ее чуть ли не единственным, чем можно по-настоящему гордиться! И сетовали на падение культурного уровня, вместо того чтобы видеть в нем надежду на избавление от культурного проклятия, которое оказалось еще похуже проклятия ресурсного.

Но, может быть, прокляты хотя бы не мы одни? Ресурсное проклятие, правда, разделить с нами готовы многие, но хорошо бы какой-то добрый человек выстроил ряд параллелей с теми элементами преуспевающих культур, которые они обретали в эпохи исторических неудач, – вдруг бы гностицизм оказался универсальной реакцией изгоев, стремящихся обесценить недоступный им виноград: вот и традиционные евреи страшно уважали книжников-недотеп, не пытались поуютнее обустроить местечковый быт, а их эмансипированные отпрыски с поистине манихейским воодушевлением устремлялись в экстремистские движения, дабы разрушить уютный мир, куда их не пускали…

А уж до каких манихейств докатились умеренные и аккуратные немецкие бюргеры в двадцатые – тридцатые…

Вполне возможно, манихейский комплекс так же закономерно порождается страхом, как гностический – поражением, отверженностью. Ведь не русский Брежнев, но англосакс Рейган объявил своего опасного конкурента империей Зла, прибегнув к метафизической терминологии, которой отнюдь не грешили коммунистические вожди…

Но если причины манихео-гностического комплекса действительно таковы, то нельзя ли надеяться, что их устранение ослабит и его роковую власть над загадочной русской душою? Что, если два-три десятилетия стабильности, два-три десятилетия в меру успешного развития, два-три десятилетия более или менее равноправного участия в делах цивилизованного мира ослабят чары культурного проклятия?

Иными словами, будет успокоение – будет и консерватизм. Но покой, похоже, нам по-прежнему только снится…

На одном из бесчисленных круглых столов, посвященных проблеме межнационального умиротворения, мне вздумалось бегло пересказать книгу авторитетнейшего американского политолога Сэмюэла Хантингтона «Кто мы?» – о «восстании этничности» в современных Соединенных Штатах: потомки итальянцев, ирландцев, греков, румын и прочая, и прочая, когда-то мечтавших слиться с единым американским народом, сегодня вспоминают о своем происхождении, об утраченной традиционной культуре и проникаются симпатией к родине предков до такой степени, что консервативно настроенные американцы уже начинают видеть в этом процессе буквально угрозу суверенитету и целостности страны. Публика, мне показалось, слушала с интересом, но представитель одной из кавказских общин быстро покончил со свободой слова. «Сколько можно слушать эту советскую пропаганду! – кричал он. – В Америке нет национальных проблем!»

Объявить идеолога американских консерваторов советским пропагандистом – это было круто, но вместе с тем и более чем понятно: как заставить Россию устыдиться своих межнациональных неурядиц, если не указать ей, что у главного ее соперника с этим делом все обстоит о’кей? Так жена, недовольная своим супругом, начинает приводить ему в пример преуспевающего, неизменно благовоспитанного соседа – и этим обычно добивает пошатнувшиеся отношения с мужем. А заодно и его отношения с тем самым соседом-образцом.

Подобная воспитательная система способна лишь обострять вражду, но ведь так хочется обрести идеал, которым можно было бы уязвлять своих обидчиков! Все мы не более чем люди… Когда антисемитизм был государственной политикой советской власти, многие евреи, незаслуженно ославленные как скептики и рационалисты, тоже были склонны верить, будто Америка даже никогда и не знала подобного зла…