Читать онлайн «Волошинов, Бахтин и лингвистика». Страница 80

Мне более правдоподобной кажется другая гипотеза. Согласно ей, Бахтин был не пророком, а ученым, он не был озарен светом истины, а искал ее. Искал сначала вместе с друзьями, а потом вынужденно один, пытался ее сформулировать, где-то приближался к ней, где-то отступал, не сумев найти нужный подход. Сохраняя некоторое «ядро», он от чего-то отказывался, что-то формулировал заново. Так, собственно говоря, и ведут себя серьезные ученые. В данной книге я исхожу из такого представления.

В, безусловно, очень ценном издании 1996 г. есть еще одно решение, с которым я не могу согласиться; здесь претензии надо предьявлять уже не комментатору, а редколлегии собрания сочинений. Я имею в виду купюры в текстах. В комментариях к «Проблеме речевых жанров» говорится: «Из текста изьяты прямые упоминания и цитаты (вместе с обрамляющим их бахтинским контекстом) из сочинения И. В. Сталина „Марксизм и вопросы языкознания“ и некоторые другие ссылки того же рода, обьясняемые, конечно, официальным характером текста как плановой работы в Мордовском пединституте. Изьятия произведены публикаторами работы, получившими на то полномочия от автора, просившего при публикации освободить РЖ от „скверных примесей“» (536). Тут же указано, что сам Бахтин проделал такую операцию при подготовке к печати книги о Рабле. Далее в связи с публикацией черновиков говорится: изьяты те фрагменты, которые «являются развернутой бахтинской аранжировкой цитат из сталинских работ по языкознанию» (559). Однако сохранены «сжатые разработки сталинских и других марксистских положений о языке» (559) (о том, можно ли считать сталинские положения марксистскими, см. Экскурс 4).

Такое решение уже вызвало критику. Как отмечает Н. А. Пань-ков, на IX Международной бахтинской конференции в Берлине в 1999 г. К. Xиршкоп и другие западные участники (которых вряд ли можно заподозрить в любви к Сталину) не согласились с купюрами в данном издании. Сам Н. А. Паньков присоединяется к мнению К. Xиршкопа «о необходимости публикации исторических документов без купюр и исправлений».[735]

С этой точкой зрения следует согласиться. Исторические документы надо печатать без купюр и исправлений. О желании автора, конечно, не надо забывать, но ведь историки, в том числе историки науки, после смерти изучаемых личностей почти никогда не руководствуются такими просьбами. Полной аналогии с книгой о Рабле быть не может: текст с заклеенными автором цитатами—текст самого автора, выражение его последней авторской воли. В данном же случае купюры – не авторские, и мы не можем судить, как бы Бахтин убирал «скверные примеси». К тому же заклеенные цитаты (может быть, тоже с каким-то обрамлением) в книге о Рабле вряд ли имели существенное значение для книги: Сталин о Рабле не писал, а его краткие суждения о древней и средневековой истории бывали некомпетентны: вспомним «революцию рабов». А здесь сталинские цитаты непосредственно связаны с изучаемой проблематикой, в результате чего купюры иногда просто нарушают связность текста. Вероятно, в иной общественной ситуации Бахтин не ссылался бы именно на эту брошюру. В более поздних текстах он ее уже не вспоминает, как не вспоминали ее после 1954–1955 гг. почти все его современники. Но 1950–1953 гг. в советской науке о языке прошли под знаком сталинской брошюры, и отказ от публикации цитат из нее неисторичен.

В тексте «Проблемы речевых жанров» мне удалось отметить пять купюр. Не всегда можно восстановить, какие именно высказывания Сталина имелись в виду, но то, что восстанавливается, а также то, что как-то комментируется Л. А. Гоготишвили, очень напоминает подход МФЯ к работам Н. Я. Марра. Не видно следов скрытой полемики (кроме, может быть, одного места), наоборот, выискивается сходство идей. Например, одна из купюр (195) идет после слов о нейтральности единиц языка: слов и предложений (в отличие от элементов высказываний). Но и Сталин, споря с тезисом о классовости языка, утверждал то же самое. Кстати, и в МФЯ говорилось о слове (в более широком смысле) как об «идеологически нейтральном знаке», и именно за это высказывание книгу в начале 30-х гг. ругали более всего. Или другая купюра в самом начале бахтинского текста (159), после которой издатели сохранили согласие Бахтина со сталинской идеей об «общенародном единстве языка». Но это та же самая, лишь иначе сформулированная идея о нейтральности и общем использовании того материала, из которого строятся высказывания. Л. А. Гоготишвили считает, что здесь Бахтин согласен со Сталиным «лишь условно» (542). Конечно, концепции здесь разные, но как раз в этом пункте они сходились. Точнее, Сталин здесь просто следовал стандартным традициям «абстрактного объективизма», осужденным в МФЯ и частично принятым в поздних работах Бахтина. Работа Сталина была оценена Н. Хомским как «в высшей степени разумная, но совершенно не разьясняющая» (perfectly reasonable but quite unilluminating).[736] «Разумность» брошюры, оцененная в таком качестве лингвистами (не только советскими), давала возможность ее использовать в нужных случаях.

В комментариях, правда, указано, что купюр в тексте незаконченной статьи меньше по сравнению с ее предшествующими изданиями 1978 и 1979 гг.: сохранены наиболее крупные, но устранены мелкие в одно или несколько слов, в частности употребления словосочетаний, явно взятых из «Марксизма и вопросах языкознания», или аллюзии на формулировки оттуда (536). Последнее пока что издание 2000 г. повторяет текст 1996 г. Будем надеяться, что когда-нибудь мы прочтем тексты Бахтина без купюр.

Эта работа, хронологически самая ранняя из рассматриваемых здесь, загадочна по происхождению. Как указывают ее комментаторы, она написана еще в Савелове и относится к последним месяцам школьной службы Бахтина, между апрелем и июнем 1945 г. Текст выглядит как черновой вариант статьи, законченной (в отличие от большинства саранских текстов), но окончательно не отделанной. Комментаторы предполагают, что он писался в качестве методической разработки (512), однако неясно, для каких целей он предназначался. Впервые он опубликован лишь в 90-е гг.

Данная работа стоит особняком во всем творчестве ее автора: она (вероятно, написанная по чьему-то заказу) представляет собой, кажется, единственное обращение Бахтина к вопросам преподавательской методики. Несомненно, она отражает его накопленный к 1945 г. учительский опыт. Конкретно она посвящена довольно узкой теме: бессоюзным сложным предложениям, их лингвистической сущности и их разбору на уроках в школе. Эта тематика вскользь упомянута в третьей части МФЯ в связи с разбором концепции Шарля Балли, рассматривавшего, кроме прочего, случаи выпадения союза que 'что' во французском языке (364). Однако статья выходит далеко за рамки столь конкретной проблематики. Можно согласиться с комментаторами в том, что Бахтин «фактически проблематизиру-ет здесь фундаментальные постулаты лингвистики» (516). Критика «абстрактного объективизма», сходная с МФЯ, соседствует с изложением позитивных идей.

В самом начале текста Бахтин связывает неудачи обучения родному языку с подходом, господствующим в отечественной лингвистике, особенно связанной с Московской школой: «Грамматические формы нельзя изучать без постоянного учета их стилистического значения. Грамматика, оторванная от смысловой и стилистической стороны речи, неизбежно выражается в схоластику» (141). Краткий анализ отечественных подходов к грамматике и стилистике вполне соответствует оценкам МФЯ. Лучшее из имеющегося – работы

A. А. Потебни, содержащие «глубокий, но далеко не всегда пригодный для практических нужд» подход (141). Единственная имеющаяся попытка построить стилистическую грамматику русского языка у

B. И. Чернышева (языковед, близкий к Петербургской школе) признается неудачной. Даже в такой популярной по назначению работе упомянуты не только Ф. де Соссюр, но и К.Фосслер; признается, что в их школах вопросы стилистики разобраны лучше (141).

В числе отечественных ученых, игнорирующих стилистику, назван А. М. Пешковский, критиковавшийся еще в МФЯ за те же идеи, что и в статье. На другом материале проводится та же мысль: перифразирование предложения, сохраняя некоторое его содержание, резко меняет его стилистически; варианты такого рода далеко не синонимичны, что не учитывал «формалист» Пешковский. В МФЯ об этом говорилось в связи с переводом прямой речи в косвенную, а здесь в связи с двумя явлениями: преобразованием придаточного предложения в причастный оборот и бессоюзного сложного предложения в союзное.

Бахтин сравнивает два предложения: Новость, которую я сегодня услышал, меня очень заинтересовала и Новость, услышанная мной сегодня, меня очень заинтересовала. В случае причастного оборота подчеркивается побочность обозначенного им действия, происходит «концепт рация мысли и акцента на главном „герое“ этого предложения, на слове „новость“» (142). Здесь один «герой», а в случае придаточного предложения их два: новость и я. Отмечены и интонационные различия двух предложений.