Читать онлайн «Проблема «бессознательного»». Страница 123

85

И. П. Павлов указывает: «Чрезвычайная фантастичность и сумеречные состояния истериков, а также сновидения всех людей и есть оживление первых сигналов с их образностью, конкретностью, а также и эмоций, когда только что начинающим­ся гипнотическим состоянием выключается прежде всего орган системы вторых сигналов (65, стр. 233; разрядка наша — Ф.Б.).

Ярким примером того, как изменяются в условиях сновидно измененного сознания абстрактные понятия, является известный случай из биографии Kekule, увидевшего в просоночном состоянии химическую формулу бензола (над структурой которой он долго перед тем размышлял) в виде образа змеи, хвост которой находит­ся в ее пасти. Этот факт хорошо иллюстрирует, как преобразуется абстрактное понятие, когда оно выражается на языке образов, и показывает, что, когда образ замещает абстракцию, «перенасыщаясь» вследствие этого смыслом, он неизбежно тем самым превращается в «символ».

Приводим некоторые высказывания Desoille, дающие пред­ставление о его теоретической позиции: «Полностью признавая неоценимый вклад, сделанный психоанализом, я не мог удовлетво­риться его теорией... Теория должна помогать нам лучше понимать факты и более эффективно на них воздействовать... Я счел себя обязанным полностью покинуть теорию фрейдизма, чтобы присоединиться к павловской концепции. В общем я полагаю, что нужно распространить на всю нашу аффективную жизнь павловские понятия условного рефлекса и "динамической схемы"... Я был вы­нужден отбросить представление о бессознательном, как об обла­сти в которой происходит что-то, остающееся неизвестным созна­нию... Мы должны также отвергнуть представление о роли, кото­рую приписывают в символизме сновидений "цензуре", если мы станем изучать образы "арго" (в данном случае, условного языка визуализаций, возникающих в условиях дремоты. — Ф.Б.), выра­жающего без влияния какой-либо "цензуры" самые различные переживания испытуемого. Politzer предложил называть "интим­ным языком" зрительные и другие образы сновидений. Это язык архаический, на что уже сам Freud обратил внимание, язык без грамматики, на котором субъект изъясняет испытываемые им чув­ства, когда у него нет другого собеседника, кроме него самого. Это также то, что называется "забытым языком", по Fromm» [132, стр. 38-39].

Небезынтересно, что особую роль при истолковании выявлен­ных им фактов Desoille приписывает работам А. Г. Иванова-Смоленского. «Опыт, — говорит он, — имеющий, на мой взгляд, решаю­щее значение, принадлежит А. Г. Иванову-Смоленскому. Этот опыт показывает, что у человека, у которого выработан динамический стереотип в одной из сигнальных систем, можно получить соответ­ствующую реакцию в другой сигнальной системе без дополнитель­ного обусловливания» [132, стр. 33]. Подобные межсистемные свя­зи важны, по Desoille, и для понимания сложных отношений, ко­торые существуют между разными «языками», используемыми при различных формах изменения сознания.

При такой несколько абстрактной постановке вопроса с «доминантой» могут быть сближены не только фрейдовские «ком­плексы», но и многие другие представления, например понятие «установки». Однако в любом случае важно помнить, что подоб­ное сближение предполагает сходство лишь отдельных черт понятий, а не обязательно тождество самих этих понятий как таковых.

По этому поводу И. Е. Вольперт писал: «...Особенности доминанты объясняют тот факт, что в наших сновидениях сое­диняются в нечто целостное самые разнородные элементы пере­житых в прошлом впечатлений. Доминанта и есть та "сила", ко­торая соединяет эти элементы. Она, как отмечают А. А. Ухтом­ский и И. П. Павлов, как бы "притягивает" самые различные возбуждения в сфере своего влияния» [24, стр. 123].

 В вопросе о «полезности» сновидений И. Е. Вольперт так­же, по-видимому, считается с возможной ролью последних как средства «разрядки функционально напряженных систем голов­ного мозга». «Догадки, — говорит он, — Claparéde о значении сно­видений как психического отдыха и Freud об их значении как "исполнения желания" и "страже сна" неверные в той обобщен­ной формулировке, какую предложили эти авторы, имеют частич­ное обоснование в закономерностях функциональной динамики коры головного мозга» [24, стр. 159].

И. Е. Вольперт признает и существование определенной связи между сновидениями и развитием сознания, формулируя, однако, точку зрения, которая резко отличается от охарактеризо­ванного выше подхода, базирующегося на теории «допонятийного» мышления. Согласно этому подходу, на структуру сновиде­ний влияют тенденции к мышлению в «комплексах», к синкре­тическим сближениям, преобладающие в ранних фазах онтогенеза. По И. Е. Вольперту, мы должны считаться с обратными отно­шениями: с влиянием сновидений на формирование мышления, находящегося на низком уровне развития. Сновидения, по мне­нию И. Е. Вольперта, это «остаток далекого филогенетического прошлого человека, когда неполный, частичный сон был преоб­ладающим видом сна. Сновидение играло тогда определенную роль как импульс к физиологической мобилизации организма в условиях внезапно возникшей во время сна опасности и как примитивная непроизвольная форма воспроизведения и закреп­ления опыта повседневной жизни» [24, стр. 159]. И. Е. Вольперт излагает эту своеобразную концепцию, к сожалению, в очень сжатых формулировках, не позволяющих получить достаточно ясное представление о ней.

Под «содержательно-специфической» связью между аффек­том и синдромом в психоаналитической и психосоматической литературе подразумевается строгое («специфическое») соответст­вие характера клинического нарушения конкретному психологическому содержанию аффективного конфликта или эмоциональ­ного потрясения, которое это нарушение вызвало.

Немало убедительных аргументов в пользу такого понимания дал, в частности, и состоявшийся в августе 1966 г. в Москве, XVIII Международный психологический конгресс, на котором работы «строго материалистических» авторов были представлены, как известно, достаточно широко.

См. по этому поводу важные высказывания д-ра Klotz в «Приложении» (дискуссии).

Стремление трактовать символизацию как функцию само­стоятельную и первичную (не выводимую из каких-то других особенностей, как их следствие) — это, по-видимому, одна из наи­более характерных черт большинства работ, близких к психоана­лизу. Вспомним, насколько отличается от этого подхода понима­ние символизации как принципиально вторичного эффекта, как следствия и выражения специфического характера смысловых связей, существующих на уровне образного мышления, о котором мы говорили выше. Противопоставление этих двух трактовок подчеркивает, в какой мере психоанализ оказался логически связанным принятыми им в свое время психолого-биологическими постулатами, заранее предопределившими его позицию в отношении множества вопросов, возникших в более позднем периоде. Именно отсюда вытекает удивляющий каждого объективного наблюдателя догматизм психоаналитической мыс­ли, который ее фактически обесплодил, несмотря на реальность и важность ряда затронутых ею общих тем.

Исключение составляют только некоторые оригинально рассматривающие психофизиологическую проблематику школы древней индийской философии [227], течения применяющие метод «аутогенной тренировки», разработанный Schultz [238], и единичные другие.

«Слово для человека, — пишет И. П. Павлов, — есть такой же реальный условный раздражитель, как и все остальные общие у него с животными, но вместе с тем и такой многообъемлющий, как никакие другие, не идущий в этом отношении ни в какое количественное и качественное сравнение с условными раздра­жителями животных. Слово, благодаря всей предшествующей жизни взрослого человека, связано со всеми внешними и внут­ренними раздражениями, приходящими в большие полушария, все их сигнализирует, все их заменяет, а потому может вызвать все те действия, реакции организма, которые обусловливают те раздражения» [62, стр. 357]

Помня о необычайной силе влияний слова, мы не должны, однако, забывать и то, что конкретные физиологические механизмы, на основе которых реализуются подобные влияния, еще во мно­гом недостаточно ясны. Особенно затруднительным становится их выявление, когда влияние словесных раздражителей на вегетатику проявляется по строго локальному типу. При обсуждении, например, на Римском конгрессе 1964 г. [118], посвященном проб­леме «осознаваемого опыта» («conscious experience»), неоднократ­но изучавшегося экспериментально феномена суггестивно вы­званных признаков ожога кожи Schaefer было подчеркнуто, что мы не можем высказать даже предположительных суждений, каким образом на основе одних только, оче­видно, симпатических нервных импульсов достигаются подобные грубейшие и одновременно четко ограни­ченные деструкции покровных тканей.