Читать онлайн «Антипсихиатрия. Социальная теория и социальная практика». Страница 104

С тех пор несколько веков психиатрия пыталась уйти от своего прошлого, поэтому и упрекать ее в том, что она всегда тяготела к тюремным порядкам, по меньшей мере несправедливо. Психиатрия всегда тянулась к медицине, она всегда старалась стать медицинской наукой. Именно поэтому она хотела забыть свое прошлое, очень осторожно обращаясь со всем тем, что хотя бы отдаленно указывало на социальный контекст. Неудивительно, что эта связка «психическое заболевание – социальные структуры» далась психиатрии XX в. извне, поскольку со стороны было отчетливее видно то, что самой ей признавать не хотелось.

Психиатрия, конечно, говорила о социальном, но в этих разговорах не было ничего радикального: говорилось, что социальные условия влияют на психическое заболевание и его развитие. Однако то, что психическое заболевание создается людьми, провоцируется обществом, возможно, намеренно, что социальная группа нуждается в безумце, – об этом даже если и говорилось, то редко.

Неудивительно, что первопроходцами здесь оказались этнологи и антропологи: они радикально расширили горизонт, и в поле их зрения попало то, что раньше не было видно. Вдруг оказалось, что примитивные общества не знают психических расстройств в их цивилизационном смысле, что иногда то, что считается расстройством в развитых цивилизациях, даже почитается в примитивных обществах. Этнологи и антропологи начинают говорить, что нормальность и ненормальность детерминировали культурой, и что культура по непонятным причинам принимает или исключает своих членов. Уже Рут Бенедикт говорила, что общества нуждаются в отклонениях, так они определяют свои границы, и это прозрение позволяет включить полевые наблюдения в широкую социально-гуманитарную рефлексию: эти идеи начинают распространяться в гуманитарных науках.

От общества к человеку и его индивидуальной жизни эти наблюдения переносятся в контексте теорий коммуникации, и центральной фигурой становится здесь Грегори Бейтсон. Не зря его влияние значимо для всей британской антипсихиатрии. Бейтсон показывает, что шизофрения имеет социальную природу и выражает неспособность ориентироваться в коммуникации. Он возлагает вину за это расстройство на мать, на семью и говорит, что они сами «творят» шизофреников, чтобы уберечь себя и группу. Разумеется, такая радикальная трактовка была для психиатрии неприемлема, поскольку была построена на гуманитарной, а не на медицинской проблематизации. Эта гуманитарная проблематизация и легла в основу антипсихиатрии, сформировав ее радикальную (для психиатрии) теорию.

Параллельно возможность такой проблематизации на почве психиатрии была подготовлена самим ее развитием. Военная и послевоенная психиатрия сталкивается с обилием социально индуцированных неврозов и развивает программу терапевтических сообществ. Терапевтические сообщества предлагают стратегии социальной реабилитации и постепенно смягчают больничные порядки. Преодолевается пропасть между ролями врачей и пациентов, поощряется активность последних, создаются многочисленные пространства для ее реализации, пациенты собираются в группы для совместного обсуждения проблем и общей работы. Практика антипсихиатрии вырастет из этих терапевтических сообществ, и на самом деле антипсихиатрия на практическом уровне привнесет в нее не так уж много нового.

В чем-то практика терапевтических сообществ возвращает психиатрию к своим истокам, акцентируя институциональное дисциплинарное прошлое психиатрии. Однако радикального шага в антипсихиатрии она не совершает, поскольку идеология этой практики все еще остается медицинской, и она развивается в русле привычной для психиатрии парадигмы.

Традиция совмещения гуманитарного и психиатрического пространств, которой с целью изменения парадигмы воспользуется антипсихиатрия, уже была развита в рамках экзистенциально-феноменологической психиатрии. Взаимодействие философии и психиатрии становится основной предпосылкой формирования как антипсихиатрии в целом, так и ее социальной теории в частности. Во-первых, социальная теория антипсихиатрии является следствием маргинализации психиатрии, ее ухода в гуманитарное поле рефлексии. Если в 30-е годы XX в. эта маргинализация носила онтологически-антропологический характер и с развитием экзистенциально-феноменологической психиатрии способствовала развитию метаонтики, то в 1960-е годы в силу социальных, экономических и культурных трансформаций она приобрела социальный характер. Психиатрию стали волновать социальные вопросы, что и привело к вызреванию в рамках антипсихиатрии социальной теории.

Во-вторых, антипсихиатрия стала выражением практического этапа взаимодействия философии и психиатрии, поэтому наряду с формированием социальной теории в антипсихиатрии развивается и социальная практика, которая включается в череду социальных реформ второй половины XX в.

Экзистенциально-феноменологическая психиатрия произвела реабилитацию онтологического статуса психического заболевания; изменила ракурс рассмотрения психического заболевания с медицинского на гуманитарный, философский; предложила новые методы исследования – понимающую психологию и структурный анализ. Благодаря разработке экзистенциальной теории психического заболевания становится возможной сама социальная теория. Социальная теория антипсихиатрии в обязательном порядке в качестве антропологической, экзистенциальной основы привлекает экзистенциальную теорию психического заболевания, по-разному преломляющуюся у каждого представителя антипсихиатрического движения. Для Лэйнга это теория онтологической неуверенности и развоплощенности, для Купера – деструктурирования сознания, для Саса – бремени непонимания, для Базальи – утраты свободы и ответственности. Вслед за утверждением об экзистенциальной полноценности психически больного человека антипсихиатрия ставит вопрос о причинах его социальной дискриминации и развивает крайне радикальный социальный проект.

В чем радикальность антипсихиатрии? Почему ее критика оказалась столь сокрушительна, а ее практика настолько неприемлема для психиатрии? Если посмотреть широко, эпистемологически, то смысл этой радикальности в том, что антипсихиатрия вернула психиатрии ее собственную историю. Она столкнула психиатрию с самой собой, с тем, что она стремилась забыть, с тем, от чего она много лет стремилась уйти, но что лежало в самом ее основании и вело к многочисленным противоречиям.

Для своей критики антипсихиатрия в качестве мишеней избирает те противоречия истории, теории, практики, структуры психиатрии, которые к моменту ее начального развития в 1960-х достигают наибольшей выраженности. Поэтому антипсихиатрия есть, несомненно, стадия развития самой психиатрии, ее своеобразная оборотная сторона, продукт собственных противоречий, которые к тому времени достигли такой выраженности, что о них было уже невозможно говорить иначе, чем это сделала антипсихиатрия.

Споры по поводу дисциплинарного статуса антипсихиатрии не стихают до сих пор, и в этих спорах, как это видно по прошествии лет, разумнее рассматривать антипсихиатрию как направление психиатрии – направление, конечно, междисциплинарное, связывающее психиатрию с философией, с социальной теорией, с гуманитарной рефлексией вообще, но ни в коем случае не как исключительно гуманитарное и философское, одним словом, не как чужеродное по отношению к психиатрии тело. Еще разумнее рассматривать антипсихиатрию не как направление, а как стадию, как своеобразную критическую точку развития самой психиатрии, стадию отрицания и радикальной критики, позволившую психиатрии, совершив эдакий гегельянский синтез, перейти на новый уровень развития. Такой взгляд, возможно, позволит прояснить не только положение антипсихиатрии по отношению к психиатрии, но и парадоксы ее собственного развития, ее противоречивые итоги.

Традиционно считается, что антипсихиатрия есть главное последствие кризиса биологической психиатрии и ее объяснительных гипотез. И это действительно так. Тому доказательством связь затухания антипсихиатрии как движения с успехами биологической психиатрии. Здесь нет просто линейных связей. Кризис биологической психиатрии дает антипсихиатрии дорогу, точнее, дает дорогу определенным явлениям в самой психиатрии, которые в своей радикальной форме и начнут потом именоваться именно так.

Психиатрия, всю свою историю существовавшая между двумя полюсами – медицинской науки и дисциплинарной практики, – в середине XX в. практически утрачивает медицинскую подпитку, лишается тотальной биологической теории происхождения и механизмов психического заболевания. Одновременно ее социально-ориентированные идеи активизируются тяжелой социальной ситуацией, войной и необходимостью адаптации больших групп людей. Она с успехом реализует эту функцию и даже обновляет собственную практику. Ее, конечно же, на новом витке словно отбрасывает в сторону дисциплинарной практики, практики адаптации. Неудивительно, что такие изменения приводят к многочисленным дискуссиям о статусе психиатрии, к тенденциям самоосмысления и рефлексии.