Читать онлайн «Дикари». Страница 84

— Смогу, — сказал галл.

— Спасибо, Сулла, спасибо, — забормотал Халлиль, схватившись за голову руками, и добавил: — Мне сказали, что если я сдержу обещание до конца, то они им ничего не сделают, что мне нечего бояться... — Он поднял голову, чтобы вопросительно посмотреть на собеседника. — Ты веришь, что они сдержат слово?

— Думаю, да. Они получили от нас все, что хотели. Мою и твою жизнь, после жизни Менезия. Конечно, они могут оказать нам небольшое одолжение.

Сулла перекусил зубами веточку калины. Он только что решил, что с дюжиной бандитов, которые сидели в подвале смертников, он убьет всех львов и медведей, выставленных против них; надо было выжить и прожить долго, чтобы наказать Лацертия и других так же, как им был наказан сутенер Ихтиос.

После того как он увидел в носилках тело Манчинии, в нем что-то сломалось. Он покорно дал префекту ночных стражей увести себя. Он почти уже был готов принять то, что с ним случилось, — и несправедливый суд, и устрашающее одиночество, в котором он сейчас находился.

Но теперь все резко поменялось, и он встал, чтобы сразу идти искать среди осужденных пиратов и ловцов диких животных тех, которые составят его армию.

Шум тысяч голосов носился над трибунами, защищенными велумом, большим тентом из белой ткани, натянутым над амфитеатром, самым большим велумом, когда-либо тканным и шитым для самого большого из построенных цирков. В то время как львы, медведи и пантеры бродили по песку, сталкиваясь друг с другом, взрыкивая и угрожая оскаленными пастями, в центре арены медленно поднималась платформа с осужденными. Представление началось.

На окруженной решетками платформе, остановившейся на уровне песчаного покрытия арены, среди тех, кто шел на смерть, стояли шесть бестиариев, вооруженные хлыстами и крюками. Опрокинув одну из боковых решеток, стражники, одетые в леопардовые шкуры, начали бить несчастных, заставляя их покинуть клетку, колоть крючьями тех, кто хватался за прутья решетки, хлестать женщин, которые падали на колени и цеплялись за их ноги, как будто было возможно разжалобить этих людей, дышавших запахом крови и бывших лишь ничего не значащими винтиками в огромной машине, предназначенной для убийств.

Теперь с трибун начали доноситься и первые раскаты смеха, когда один осужденный побежал что было сил, пытаясь улизнуть от медленно и спокойно трусившего за ним льва, хорошо понимающего, за кем будет победа. Шум аплодисментов приветствовал двух медведей, которые спорили из-за мальчишки двенадцати лет, уже раненного лапой одного из них. Окровавленный мальчик пытался спастись, побежал, медведи успокоились и стали преследовать его вместе. Толпа была очарована этой животной сообразительностью, достойной пера баснописца.

В императорской ложе, за перегородками, украшенными букетами цветов и лавровыми венками, обдуваемый плетеными панно, которые приводились в действие черными рабами, ритмично дергавшими за шелковые веревки, император Тит диктовал нескольким секретарям, сидевшим со скрещенными ногами у подножия его трона, держа на коленях дощечки для письма, почтовые материалы, относящиеся к государственным делам.

Тит был известен той быстротой, с какой он сам умел стенографировать текст. В этом соревновании он опередил всех своих секретарей, хотя они были лучшими среди служащих романской администрации. Поэтому они служили ему самозабвенно, гордые оттого, что имеют подобного хозяина.

Цезарь время от времени, между двумя фразами, произнесенными на элегантной латыни, бросал взгляд на арену, проявляя лишь вежливый интерес. Смерть осужденных в когтях зверей была для него больше юридическим актом, относящимся к карательной системе империи, чем представлением. И напротив, так как он сам был бесстрашным и удачливым воином легионов, то его необычайно привлекали схватки гладиаторов, среди которых больше всего ему нравились фракийцы, вооруженные маленькими щитами и длинными мечами, имевшими вид кривой сабли.

Он знал по именам всех заслуживавших хоть какого-то внимания гладиаторов той народности и ни за что бы не пропустил ни одного из выступлений. Во время этих боев император Рима вставал в своей роскошной ложе, одновременно с теми из сидевших на простых скамейках, кто тоже держал сторону фракийцев, вместе с ними грозил кулаком и таким же громким голосом подбадривал бойцов. Эти проявления делали его очень популярным, хотя он никогда не переходил границ и, несмотря на природную эмоциональность, сохранял сдержанность, достойную цезаря.

В тот момент, когда он заканчивал диктовать суровые указы, приговаривающие к кнуту, позорному столбу на Форуме и к высылке на далекие острова доносчиков, которые давно уже занимались в Риме распространением подлой клеветы и фальшивых изобличений, в боковом входе в императорскую ложу показалась его сестра Домитилла, за которой в шлейфе душистых запахов следовали красивые девушки.

Цезарь попросил своих секретарей на некоторое время удалиться и, усмехнувшись, добавил, что должен выслушать сплетни и пересуды Города, имеющие большее значение, чем самые страшные государственные тайны. Секретари, смеясь, собрали свитки и таблички и прошли в тот конец ложи, где в отведенном для них месте стояли их пюпитры; они располагались около маленькой дверцы, через которую входили гонцы, проносившие цезарю, проводившему долгие часы в амфитеатре, новости со всех концов и уносившие императорские приказы.

Цирк и эти ужасные и одновременно пышные представления олицетворяли собой жестокую и действенную цивилизацию, покоряющую мир. И правильно было то, что стержень государства находился здесь: им был сам Рим. Никакой народ не был способен изобрести подобные сражения для собственного удовольствия и бесконечно проливать кровь, чтобы доказать, что его могущество основано на полном презрении к смерти и к человеческому страданию. В играх на цирковой арене римляне в праздничной атмосфере оживляли жесты и позы, несущие гибель, и это долго еще оставалось гимнастикой, укреплявшей могущество империи...

Когда девушки из свиты Домитиллы помогали толстой молодой женщине устроиться в кресле возле ее брата, толпа вновь взорвалась криком: посреди арены появилась платформа с новой группой осужденных.

На этот раз на ней находилось всего с дюжину мужчин. Тем не менее перекошенные яростью лица, копья, рогатины и мечи, которыми они были вооружены, ясно говорили, что они не были скотом, безропотно бредущим на бойню, как те, чьи кости еще хрустели в окровавленных пастях зверей. Эти собирались драться, у них была надежда выжить.

Тысячи глаз устремились на небольшую группку людей. А на арене было более ста хищников... Сотни других диких зверей были собраны в подвалах и специальных загонах, сооруженных около ворот Пренесте. Надежда этих двенадцати представляла всего лишь тонкую натянутую нить, связывавшую их с жизнью. Толпа это знала, и от этого получаемое ею удовольствие лишь увеличивалось.