Читать онлайн «Mens Rea в уголовном праве Соединенных Штатов Америки». Страница 52

Не менее значим в рассматриваемое время и аспект юридической природы презумпции mens rea. Наряду с сохранением в качестве доминирующего классического подхода к данной презумпции как обязательной опровержимой,[742] в которой бремя опровергающего доказывания[743] (если это не сделано ещё доказательствами обвинения per se) в виде бремени предоставления доказательств либо, более часто, бремени убеждения присяжных или суда возлагается на обвиняемого, появляются и теоретические, и прецедентные возражения против сложившихся стандартов с указанием на предпочтительность рассматривать презумпцию mens rea в плане её юридической природы как фактическую презумпцию (или допустимый вывод). При этом примечательно, что критика презумпции mens rea как обязательной опровержимой проявляется не только в американской уголовно-правовой доктрине и судебной практике, но одновременно и в других странах семьи общего права, в Англии,[744] например, в Канаде[745] и в Австралии.[746]

В такой критике наиболее серьёзно выглядят два довода.[747] И если первый из них, связанный с презумпцией невиновности и сводящийся к тому, что, будучи обязан во избежание осуждения представить доказательства, опровергающие презумпцию mens rea, обвиняемый тем самым лишается преимуществ первой по отношению к элементу mens rea вменяемого ему преступления,[748] имеет хотя и смешанный материально-процессуальный характер, но всё же значительно отдалён от теории mens rea, то второй более существен. В силу него, презумпция mens rea как обязательная опровержимая презумпция с её упором на деянии per se не позволяет принять во внимание все обстоятельства учинённого, которые могут свидетельствовать о хотя и морально упречном, но всё же с позиций понятийного аппарата mens rea совершенно ином настрое ума деятеля, нежели чем тот, что предположительно постулируется ею.

В изложенных аспектах развития презумпции mens rea достаточно рельефно преломляется теория mens rea в том её виде, в каком она отображается концепцией ment es reae.

Так, с одной стороны, наблюдается бесспорное психологическое углубление в понимании презумпции mens rea и в теории, и на практике. С общего положения о презюмировании mens rea в целом из факта совершённого деяния per se, основывающегося на объективно выстроенном взгляде на моральную упречность настроя ума деятеля, проявившуюся в учинённом и охватывающую все последствия поступка, юридический анализ в презумпции mens rea сдвигается в сторону понятийного аппарата последней. Проявляется это, во-первых, в смене презюмируемого факта: взамен mens rea конкретного преступления в целом им становится намерение как особая форма mens rea, причём намерение не в приложении ко всему преступлению в общем, а именно намерение по отношению к последствиям совершаемого преступления, что также свидетельствует о психологическом углублении подхода. Во-вторых, примечательно и смещение акцента с моральной упречности настроя ума деятеля как per se достаточного для констатации mens rea на анализ всех обстоятельств содеянного с целью решить вопрос о наличии или отсутствии mens rea.

При всём при том, с другой стороны, социально-этическая сущность mens rea в виде морального упречного настроя ума деятеля продолжает вне формально-юридических характеристик рассматриваемой презумпции оставаться в целом её сущностным обоснованием. Это проявляется не только, во-первых, в доминировании в теории и на практике подхода к презумпции mens rea как обязательной опровержимой, но и, во-вторых, в существовании презумпции самой по себе. Отображающая в своих терминах о предвидимости естественных и возможных последствий действий представления общества о моральной упречности, оценивающего в конечном счёте исключительно со своих, объективных позиций указанную естественность и возможность, она в итоге презюмирует mens rea «безотносительно к тому, что в реальности происходило в уме обвиняемого».[749]

По рассмотрении в свете теории mens rea избранных практических аспектов можно заключить следующее.

С привнесением в уголовно-правовую доктрину концепции mentes reae в их теоретическом обосновании происходят значительные изменения. Во-первых, с углублением психологической разработки теории mens rea появляются психологическое обоснование тяжкого убийства по правилу о фелонии и уточняется содержательное наполнение презумпции mens rea. По сравнению с предшествующей эпохой, в которой доминирование тезиса о моральной упречности предопределяло необходимую и достаточную рационализацию данных институтов, первая половина XX в. стала, несомненно, крупным шагом вперёд в развитии теоретического понимания субъективной составляющей преступного деяния. Однако вместе с тем, во-вторых, изначальный базис всех трёх институтов, заключённый в морально упречном настрое ума деятеля, сохранился в своей основе, а отмеченные психологические конструкции были, образно говоря, «надстроены» над ним, не заместив собою его. Это отражено и в самом существовании презумпции mens rea, и в тяжком убийстве по правилу о фелонии с развившимися в нём двумя взаимоисключающими теориями. Но в особенности значимость моральной упречности проявилась в учении о юридической ошибке, где появление деяний, являющихся в абстрагировании от придающей им моральную порицаемость уголовной запрещённости морально нейтральными по своему характеру, привело к признанию исключений из ранее бывшей универсальной максимы ignorantia juris.

В целом, если можно так выразиться, период концепции mentes reae связан со сдвигом чаш весов с покоящимися на ними концептуальными характеристиками mens rea: всё больший акцент со временем придаётся понятийному аппарату mens rea, в то время как моральная упречность всё более становится лишь отражением социальной сущности mens rea, корректирующей крайности.

Во всей более чем восьмивековой истории mens rea, спроецированной на американское уголовное право, лишь два события представляются равновеликими в своей основополагающей значимости: это, во-первых, привнесение в уголовно-правовую материю с приданием ему юридического значения самого понятия субъективной составляющей преступного деяния, произошедшее в конце XII – начале XIII вв., и, во-вторых, появление в 1962 г. М.Р.С., масштабного, теоретичного и влиятельного проекта Института американского права. [750]

В исторической перспективе такая оценка могла бы, на первый взгляд, показаться аберрацией близости, преувеличивающей значение М.Р.С. для теории mens rea в сравнении с не менее крупными для своего времени доктринальными построениями, осуществлёнными Эдуардом Коуком, Уильямом Блэкстоуном, Джеймсом Ф. Стифеном и другими авторами, и всё же это не так. Проект М.Р.С. знаменует собой столь резкий разрыв с предшествовавшей теоретической эпохой в её исходных, базисных началах, что его можно считать не просто качественно иным этапом в развитии теории mens rea, а следует рассматривать как создавший не обновлённую концепцию, но самостоятельное теоретическое направление в рамках общей теории mens rea – теорию виновности (culpability).

Из изложенного с очевидностью явствует необходимость под критическим углом суммировать теорию mens rea в её концептуальных характеристиках и практическом преломлении в том виде, в каком она существовала к моменту появления М.Р.С.

Обращаясь в самом первом приближении к решению поставленной задачи, можно с определённостью сказать, что к середине XX в. почти восьмивековое развитие теории mens rea привело её в плачевное состояние. Пользуясь слегка преувеличенной научно, но весьма точной эмоциональной характеристикой, данной Рональдом Л. Гэйнером, к рассматриваемому времени «подход к психическим компонентам преступлений являл собой болото легальных остатков, затянутое тонкой плёнкой общей терминологии, обозначающей вредность».[751] И если исследованию этого «болота» in concreto посвящались предыдущие главы, то его обзор in abstracto является предметом настоящего параграфа.

Рассмотрим прежде всего исходный принцип mens rea. Бесспорно, формулировка и легальное значение последнего к середине XX в. были достаточно неясны, что являлось очевидным следствием чрезмерного использования в нормах законодательства строгой ответственности, существовавшей на тот момент в уголовном праве вне каких-либо рационализирующих теоретико-правовых рамок.