Читать онлайн «Теория государства и права: Учебник для юридических вузов.». Страница 92

В такое же соответствующее операциональное определение переводился и результат действия нормы, т. е. устанавливались путем изучения статистических данных, опросов, реальных сведений о действии конкретной правовой нормы.

Соотношение результата и цели, взятых в своих операциональных определениях, количественных данных, и показывало эффективность действия правовых норм. Иными словами, эффективность определялась как соотношение цели к результату действия нормы.

При этом, естественно, авторы стремились избежать вульгаризации, дилетантизма, были разработаны методики, которые при исследовании исключали воздействия на результат иных факторов, определялись побочные результаты действия права и т. п.

Например, одно из исследований привело к четкому знанию, что незначительные по размерам премии (так называемая «13-я зарплата»), которые в то время вводились для интенсификации труда, не дают результатов, и даже, напротив, ведут к нарушениям трудовой дисциплины. А это ведь была вечная и актуальная проблема социализма — как повысить производительность труда, и путь здесь был пройден немалый: от трудповинности в 20-е годы, до карательных, уголовно-репрессивных мер в 40-е годы, до идей материального стимулирования в 60-70-е годы. Малые размеры премий: 5-10 рублей в тогдашнем масштабе цен — после их получения сразу же толкали работника не к станку, а в пивную, где эти малые премии пропивались, никак не способствуя интенсификации труда, повышению производственной дисциплины и культуры, а, как уже упоминалось, вели совсем к другим результатам.

Итогом этого исследования явились достаточно обоснованные предложения о повышении размеров материального стимулирования, что в общем-то имело прогрессивное значение с учетом бедственного положения трудящихся.

Разумеется, изучение эффективности действия права не могло дать сокрушительных для административной системы выводов. Ограниченность исследовательских тем, недоступность многих статистических данных, их фактическое отсутствие (например, выяснилось, что в стране не ведется моральная статистика) сдерживало развитие этой методологии. Но уже одно то, что в 70-е годы ученые задумались над реальным действием права, ставили под сомнение необходимость принятия тех или иных законов, создавало достаточно мощный критический заряд по отношению ко всей правовой системе социализма.

Со временем это направление, методологически хорошо, добротно разработанное в теории права, но методически весьма ограниченное, сошло почти на нет, и сейчас не слышно, чтобы где-то проводились крупные правовые социологические исследования, к том числе по изучению эффективности действия права. А нужда — и большая в них имеется на новом витке истории России. Низкое качество многих законов, принимаемых Федеральным Собранием, законодательными органами субъектов федерации, и объясняется в том числе недостаточностью их социологической, эмпирической проработки.

Правовой эксперимент не является чем-то новым для отечественной юридической мысли. Еще в 20-е годы прошлого века (XIX в.) Николай I вводил некоторые законы в действие, первоначально испытав их в определенной сфере и сроки. Например, указом Николая I закон, первоначально испытанный экспериментально в сфере торговли между Россией и Бухарой, вводился в действие «по разумению опыта оного».

Увы, догматическая методология предшествующего этапа исключила правовой эксперимент из законотворчества в 20-70-е годы отечественной истории. Более того, многие законы этого периода вводились в действие спонтанно, неожиданно и несли на себе мрачную печать произвола и субъективизма. Перед современной методологией и стоит сейчас задача возродить экспериментальную основу правотворчества (разумеется, опять же только там и тогда, где и когда это возможно и целесообразно), особенно учитывая зыбкость нарождающейся правовой системы новой России. Впрочем, формулы некоторых указов Президента Российской Федерации «до принятия соответствующего закона» дают возможность экспериментальной проверки «указного» правового решения, учета его исполнения при подготовке и принятии закона.

Своеобразным правовым экспериментом явились введение зоны экономического благоприятствования в Ингушетии. Однако постановлением Правительства РФ № 821 от 3 июля 1997 г. этот эксперимент был прекращен из-за нецелесообразности. В постановлении отмечалось: «считать нецелесообразным создание зон экономического благоприятствования, предполагающих снижение доходов федерального бюджета или бюджета других субъектов РФ, в качестве механизма финансирования программ социально-экономического развития региона».

Таким образом, в целом методологическая база теории права находится ныне в благоприятном развитии, наполняется новыми идеями, содержанием, может активно служить становлению современной теории права как сферы мощного и полезного общественного знания.

И в этой связи в «визитную карточку» теории права, которой по существу и является первая тема (традиционно принято прежде всего знакомить читателя с тем, какие научные знания ему предлагают, как они будут добываться и использоваться), входит и еще один сюжет — рассмотрение места теории права в системе общественных наук.

Вопрос о соотношении теории права и теории государства, теории права и социологии, философии уже был рассмотрен. Можно лишь добавить, что никакие иные науки, в том числе и философия, не являются какими-либо директивными, определяющими для теории права. Об этом приходится напомнить, так как на предыдущем этапе считалось, что марксизм-ленинизм, особенно такая его часть, как исторический материализм, определяет фундаментальное содержание теории государства и права. А уж политическая экономия, особенно социализма, и вообще формирует подходы теоретико-правового знания к базисным и надстроечным явлениям.

Дело обстоит совсем иначе. Актуальным как раз является роль теории права и ее значение для других общественных наук — экономической, политической наук, экологического знания, науки управления и некоторых других обществоведческих научных направлений.

Длительное время у некоторых, но, к сожалению, ведущих отечественных представителей экономических знаний существовало этакое небрежение по отношению к теории права. Оно шло исторически от «определяющей роли экономического базиса» по отношению к «надстройке», в которую, якобы, входило право, от утверждений Маркса «право не может быть выше экономики», от представлений о праве как просто форме экономики («Мы, экономисты, обоснуем и примем решение, а вы, юристы, его оформите», — заявил мне однажды видный экономист), о приоритете экономики над правом, политикой, о том, что в авторы экономической работы надо всего лишь «взять одного юриста для проверки формулировок», как заявил Сталин и т. п. И даже когда Ленин в 20-е годы однажды обмолвился, что политика имеет приоритет над экономикой, было сделано все, чтобы в этом утверждении свести понятие экономики к простым хозяйственным решениям и оперативной, хозяйственной деятельности, где действительно иногда необходим был первоначально учет политических аспектов того или иного хозяйственного решения, а не рассматривать экономику в данном высказывании как всю систему экономических (производственных) отношений. Но, может быть, марксист Ленин это и имел в виду.

Отсюда действительно на предыдущем этапе отечественного обществоведения длительное время к теории права было этакое снисходительное отношение, она даже порой не включалась в перечень общественных наук в докладах на партийных съездах, когда каждый раз перед общественными науками ставились величественные и исторические задачи. А перед юридической наукой только в последние годы «руководства» коммунистической партией российским государством ставились задачи усилить научные основы законодательства, укрепления законности, борьбы с правонарушениями.

Увы, многие представители экономического знания не учитывали системность права, а также то обстоятельство, что экономические решения, облеченные в неразработанную правовую форму или в форму правового решения, противоречащего другим правовым решениям, а хуже всего — системности права, работать не будут и, наоборот, могут сорвать все благие экономические намерения и ожидания.

Два исторических примера. Существуют разные предположения, почему сорвалась хозяйственная реформа, замышленная в 1965 году одним из самых признанных советских экономистов тогдашним Председателем Совета Министров СССР А.Н. Косыгиным. В тот период вся правовая система работала на распределительную экономику — уголовными и административными мерами обеспечивалось плановое производство, распределение, обмен, в том числе снабжение и сбыт, даже наличие денежных средств в кассах предприятий, так называемый кассовый план (чтобы лишить предприятия возможности самостоятельно оперировать денежными средствами). И вот, не учитывая правовую систему, прочно закрепившую по существу распределительную систему этого этапа социализма, была сделана попытка расширить хозрасчетные, т. е. товарно-денежные начала в экономике социализма. Прежде всего, ввести оплату предприятием фактически полученной по договору продукции своего партнера, поставщика. Такое экономическое решение, замышленное и как средство улучшить качество продукции, было облечено в форму постановления Совета Министров СССР и, конечно же, ЦК КПСС. Предполагалось усилить договорные отношения, роль договора как конкретизатора плана, влияние потребителя на качество получаемой продукции (оплата — только после фактического получения продукции, проверки ее качества). Предполагалось, что установленная уголовная ответственность за поставку недоброкачественной продукции будет дополнена, даже заменена контролем рубля. Ноэто сразу же пришло в противоречие со всей правовой системой, закреплявшей иные механизмы хозяйствования.