Читать онлайн «Русские судебные ораторы в известных уголовных процессах XIX века». Страница 258

Свидетель Иловайский, сын подсудимого Иловайского, служил в банке, и некоторое время — в отделении отца, в кассе. Не имея акций, участвовал в общих собраниях акционеров; фиктивным акционерам правление давало записки, кого выбирать. Свидетелю случалось делать и переводы, но больше закладных листов, потому что денег в кассе было мало. Далее свидетель рассказал историю с распиской Борисова, подлинность которой последний отрицает: при отъезде из Саратова Борисову понадобились закладные листы для выдачи ссуды Соколовскому, которые и были выданы ему из кассы, но во избежание длинной процедуры с написанием ордера и соблюдением всех формальностей свидетель написал расписку и отнес ее для подписи Борисову в квартиру Алфимова, где Борисов и подписал ее карандашом, висевшим на часовых брелках; когда же кассир не удовлетворился такой подписью, то Борисов спустился в кассу и там навел подпись чернилами. При выдаче этой расписки (на 5 тысяч 700 рублей) были Алфимов, Исаков и др.

Управляющий Саратовским отделением Волжско-Камского банка Васильев, дав объяснения о сношениях своего банка с Саратовско-Симбирским, согласные с показаниями Борисова и других подсудимых, отозвался затем об Алфимове, Трухачеве и Иловайском, что они жили не по своим средствам. «Я получаю в год 12 тысяч, проживаю 7—8 тысяч, но стеснялся принимать Алфимова — так богато он жил. Исаков человек скромный, честный, аккуратный, но бедный, нуждающийся; он все свои деньги прожил в Саратовско-Симбирском банке. Якунин — образцовый банковский реформатор. Борисов — бесспорно, умный, бесспорно, финансист. У него один недостаток: он принадлежит к числу людей, которые могут создавать идеи, проекты, но приводить их в исполнение — нет, ибо работать в деталях он не может, это для него слишком мелко...» Свидетель принимал участие в торгах на Кано-Никольское имение тем только, что был там по чьей-то просьбе для счета, как и другой свидетель, Лызлов.

Молитов, отрицая показание Девина относительно взятки в 30 тысяч, рассказал, что он часто ездил по поручению в Кано-Никольское имение, получая на расходы по этим поездкам обыкновенно от Алфимова, а однажды и от купца Томасова, на имя которого было приобретено это имение на торгах. По мнению свидетеля, удельное ведомство не купило Кано-Никольского имения не вследствие малоценности его, а по иным причинам: Россия в то время была накануне войны, у удельного ведомства не было свободных денег, имение не имело оброчных статей и проч. Само по себе имение Кано-Никольское весьма доходное, но требует предварительно затраты больших капиталов.

Князь Еникеев засвидетельствовал как один из заемщиков банка, что до вступления в правление банка Якунина им, заемщикам, предоставлялись различные льготы, со вступлением же Якунина все льготы прекратились.

Бывший член ревизионной комиссии купец Китаев, некогда богатый землевладелец, а ныне, после продажи с молотка его имения, стоившего до 100 тысяч рублей, почти нищий, дал следующее показание: «Как только-с они (т. е. Алфимов; здесь по возможности приводится речь свидетеля в оригинале, ввиду ее своеобразности и принимая во внимание, что свидетель был членом ревизионной комиссии банка) приехали, так сейчас в доме Слепцова остановились; у них совершенно ничего-с не было, можно сказать, в одном фраке прибыли, а затем годика два прожили — хорошие суммы проживать начали, тысяч по 30 в год; сегодня пирушка, завтра пирушка; сегодня пикник, завтра пикник, ну, деньги-то и выходили, а получали-то всего 7 тысяч. Ведь они что делали? У них такая лодка была на полозьях, запрягут лошадей и пойдут компанией кататься по городу, а лошадям-то лисьи хвосты понавешают; уху, раков на шампанском варили, купались, можно сказать, в шампанском!.. А откуда деньги-то явились?.. А вот, примерно, я вам скажу: теперича я членом ревизионной комиссии был, по 500 рублей в год получать должен был, а они-с мне за все три года всего 250 рублей выдали; или — имение у меня было заложено за 88 тысяч, пожелал я взять добавочную, а уплатить прежнюю-то ссуду денег не случилось, я и выдал Алфимову векселей на 105 тысяч рублей, вроде, значит, обеспечения, а как добавочную получил 7 тысяч 500 рублей, за комиссию уплатил, в чем и расписку мне выдали, векселя же и до сих пор мне не возвратили. Теперича я так живу, средств лишился собственно через них: надо было мне платить процентов 4 тысячи 800 рублей, денег-то не было, так я к Алфимову 2 пуда серебра принес, да сколько бриллиантов и других вещей, чтобы, значит, не продавали имения-то; а они все-таки продали и деньги в недоимку поворотили, вещи же у Алфимова остались, я из них и десятой доли не получил». На вопрос защитника подсудимого Алфимова господина Блюмера: «Сами-то вы эту уху на шампанском изволили кушать?» — свидетель отвечал: «Нет-с, не кушал: я из природной водицы ушицу кушаю, а это вот они (подсудимые) изволили кушать!» Относительно своего членства в ревизионной комиссии свидетель сообщил, что он как человек темный, необразованный, больше на счетах считал, чем в дело вникал: на счетах он может хоть миллион сосчитать. Членам комиссии, бывало, принесут разные книги, они и подсчитывают итоги. «Господин Фойман, действительный статский советник, они больше меня понимают, ну, они по книгам-то просматривают, а я, значит, на счетах-то итоги прокладываю, и все верно выходило. Баланцы всегда по странице проверяли».

Член Саратовской губернской управы Аничков, бывший поверенный банка, бывал членом ревизионной комиссии и постоянно все находил в порядке. Когда состоял в ревизии, то поверенным банка не был, а был «свободным гражданином». О злоупотреблениях никогда не подозревал даже, да и теперь не знает, в чем, собственно, обвиняют подсудимых. Балансов и ордеров сам свидетель не проверял, а проверяли ли другие, не знает. Аничков, имея собственное имение в Оренбургской губернии и понимая ценность тамошних земель, уверяет, что Кано-Никольская дача — золотое дно; она стоит гораздо дороже, чем выдано за нее в ссуду саратово-симбирским банком.

Свидетель Апухтин с 1876 года служил в банке поверенным по оценочной комиссии, но занимался также и по другим делам; вел, между прочим, книгу заемщиков. Некоторый порядок в банке стал водворяться со вступлением в правление Якунина, но о злоупотреблениях свидетель ничего не знал до последнего времени. Распоряжений Борисова по банку не было. Отчеты составлял бухгалтер. Закладные листы пересылались из Петербурга в Саратов различными способами, чаще по почте, а иногда и с «оказией», через знакомых; однажды партию закладных листов привезла дочь Алфимова, по мужу Аничкова, и передала их отцу. Улучшения в банке, введенные Якуниным, касались многих сторон; между прочим, им были приглашены агентами банка лица вполне благонадежные, притом они были под контролем правления Саратовского банка, и их оценки имений проверялись в оценочной комиссии. По словесному приказанию Якунина ордера не составлялись. Свидетель ездил в Кано-Никольскую дачу с поручением наложить арест на имение Борисова, но оказалось, что на заготовленные лес и дрова уже был наложен арест кем-то другим, а мебель в доме была продана. Затем свидетель подробно изложил проект Шатова относительно эксплуатации Кано-Никольского имения. Шатов обязывался ежегодно вырубать в имении не менее 900 и не более 1200 десятин леса, уплачивая за каждую десятину 65 рублей. В случае меньшей вырубки он должен был платить все же за 900 десятин, а за каждую десятину свыше 1200 — по 100 рублей. Доход этот покрывал бы платежи по имению, за исключением однопроцентного государственного сбора.

Свидетель Очкин выяснил, как поступал банк в случае невзноса заемщиками срочных платежей. Свидетель вносил проценты по заложенным имуществам 7 тысяч 200 рублей и до вступления в банк Якунина пользовался льготами, вносил, например, половину следуемых с него денег, и его имение исключалось из публикации. Потом этот порядок изменился: деньги с него брали, но из газетных объявлений не исключали и брали еще деньги за эти объявления, что удостоверяют сохранившиеся у него квитанции банка: в 1881 году за полугодие взято с него 89 рублей 10 коп., в следующем году — за одно полугодие 60 рублей, а за другое 75 рублей, тогда как в 1883 году — всего 35 рублей, так как делами банка ведало уже казенное управление.

Сторож Синин по приказанию Трухачева прятал какие-то книги в подвал дома, занимаемого банком. О том, что Марциновский увозил книги из банка, как показывал это Девин, свидетель ничего не знает.

Свидетель Смирнов, служивший в конторе у Агафонова, показал, что контора покупала закладные листы Саратовско-Симбирского банка. Происходило это обыкновенно так: контора условливалась в цене (по большей части со скидкою 1 процент с курса) с желающим купить закладные листы, свидетель отправлялся в Саратовско-Симбирский банк, вносил деньги и получал листы. Эта операция давала в год приблизительно тысяч 100.