Читать онлайн «Мемуары». Страница 165

И действительно, уже через несколько дней эта сумма была получена. Теперь, наконец, можно навестить масаев.

Еще до конце мая 1963 года мы покинули Найроби. Небо было затянуто облаками, погода стояла довольно-таки прохладная. Продукты закупили на рынке — на несколько недель. Огромное количество фруктов и овощей. Машину забили до последнего уголка.

Меня сопровождал веселый спутник, к тому же еще и выдающийся водитель, вот только, к сожалению, поваром он оказался, мягко говоря, посредственным.

Когда Изенбург принялся готовить ужин, я увидела, что он даже не умеет чистить картошку. Я была еще более неловкая, и тогда мы с ним решили сделать овощной салат. С погодой нам не повезло. Дождевая пыль превращала дороги в непроезжие, приходилось часто останавливаться. Но для меня время шло быстро. Изенбург со своими рассказами о масаях был неисчерпаем. Он поведал мне об их воинственной натуре. Согласно историческим источникам, масаи уже четыре тысячи лет назад воевали в элитных войсках египтян и прославились своей неустрашимостью и необыкновенным мужеством. Тогда их называли «мосаи». Тысячелетиями они были непобедимы и капитулировали только перед англичанами, применившими против них в начале двадцатого столетия огнестрельное оружие. Но свое высокомерие и гордость масаи сохранили. После поражения, узнав, что высший авторитет для англичан — королева Виктория,[487] они отказывались вести переговоры с английскими военачальниками. В конце концов, депутация самых главных вождей масаев в Лондоне была принята английской королевой, которая лично подписала мирный договор.

Примечательно, что они — единственные из африканских племен — не пользовались никакими музыкальными инструментами, даже барабанами.

Причина — жесткое солдатское воспитание, не допускавшее проявления чувств. С ранней юности масаи обязаны выдерживать самые суровые испытания на мужество, не отступать ни на шаг при нападении льва или других опасных зверей. С этой точки зрения они были полной противоположностью нуба. Эти крайности проявлялись и в том, какую роль играли девушки в обоих племенах. Нуба очень высоко чтили женщин, им даже разрешалось самим выбирать спутников жизни. У масаев представительницы слабого пола ценились гораздо ниже, чем коровы. Они являлись рабынями мужчин. Если вспомнить праздники поминовения мертвых нуба, то масаи и в этом ведут себя совсем по-другому. Умирающего отца, мать или другого родственника они переносят на тенистую площадку, и тот остается в одиночестве до смертного часа, рядом оставляют только несколько калебасов с водой и немного еды. Мертвецов пожирают коршуны, остатки не убираются. Для нас это почти непостижимая холодность, для масаев — составная часть их религии.

Наконец-то засветило солнце, и быстро высохли дороги. Наш первый визит был в жилище масаев на юге Кении, в Лоитокиток, недалеко от границы с Танганьикой. До того как мне позволили переступить порог поселения масаев, старейшины племени долго разговаривали и спорили с фон Изенбургом. Ему пришлось перечислить вождю своих родственников, принадлежавших к европейским правящим домам, вплоть до английского королевского двора, а также скончавшегося 50 лет назад императора Австрии и короля Уганды Франца Иосифа.[488] После этого собеседники преисполнились к моему спутнику глубоким уважением и разрешили нам войти. Дело того стоило. Через некоторое время мне разрешили фотографировать. До тех пор мне не приходилось видеть таких красивых масаев. Их первоначальная сдержанность исчезла, но такими доверчивыми, как нуба, они все равно не становились.

Иногда масаи заставляли ждать себя по нескольку часов, не выполняли обещаний, а потом становились вновь обезоруживающе милы. Они демонстрировали нам, как изготавливают щиты, рассказывали что означает их орнамент, показывали тренировочные бои.

Бросались в глаза тонкие, почти женские черты лица особой своеобразной красоты, отличавшие многих юных масаев, называемых «морани». Этот женственный облик, да еще с длинными, выкрашенными в красный цвет волосами, искусно заплетенными в небольшие косы, на концах обернутые козьей кожей, причудливо контрастировал с мужественным телосложением. Время обучения «морани» длилось девять лет. У каждого было копье и щит. Наличие щита обычно символизировало бой или ссору, в то время как копье являлось всего лишь жизненно необходимым оружием против диких зверей.

Британские колониальные чиновники уже давно перестали сажать масаев в тюрьму за воровство скота. Стремление этого племени к свободе столь велико, что его представители готовы отказаться от пищи и умереть. Поэтому англичане выбрали иной способ воздействия. Провинившийся масаи в наказание отдавал любимую корову. Жестокость этой кары может оценить только тот, кто знает, что она означает для масаев. У них, как и у индусов, в обиходе широко распространено прямо-таки обожествление скота. Любимая корова для молодого масая — самое лучшее, чем он владеет. Однажды молодой воин масаи, осужденный на подобное наказание, пришел в такое отчаяние, что во время исполнения приговора, когда его корова получила новое клеймо, схватил копье и заколол английского чиновника. Он хорошо понимал, что за свой поступок должен поплатиться жизнью.

Однажды я, оказавшись одна, заблудилась и заметалась на местности — не у кого было спросить совета. Вдруг на горизонте появились два масая с копьями и щитами. Я подъехала к ним и, забывшись, спросила дорогу по-английски. Ответ поразил меня безукоризненностью знания этого языка. Я ошеломленно спросила:

— Каким образом вы научились так хорошо говорить по-английски?

— Я выучил его в школе.

— В какой школе?

— В Найроби, затем в Лондоне.

— Что вы делали в Лондоне?

— Готовил диссертацию. Я учитель.

Нет слов! Масаи выглядел сошедшим со страниц иллюстрированной книги по этнологии.

— Почему же вы все еще здесь?

Тут он, улыбаясь, произнес:

— Я люблю быть масаем.

Не все масаи могут сохранять традиции и одновременно брать кое-что от современности. К концу моего трехмесячного фотосафари по областям масаев в Кении и Танганьике, я побывала на редком празднике, на церемонии, устраиваемой один раз в пять-шесть лет. Тогда юношей, посвящаемых в «морани», стригли, а более старшим, у которых срок пребывания в качестве «морани» закончился, отрезали косы. Это своеобразный праздник любви. Три дня девушки-масаи и «морани» танцевали — не под музыку, а под ритмические песнопения. Было выпито много медового пива, праздник обычно завершался сексуальными оргиями. Незадолго до окончания церемонии мы покинули место ее проведения. То, что я увидела и сфотографировала, совершенно необычно. Пленку использовала до последнего кадра. Переполненные всем пережитым, мы с Эрнстом фон Изенбургом вернулись в Найроби. Там я покинула своего симпатичного попутчика.

До отлета я провела несколько дней в Малинди[489] у Индийского океана. Великолепный пляж был безлюден, я оказалась единственным гостем в отеле «Лоуфордс». Чудесная бухта с большими постоянными волнами независимо от ветра в изумрудных красках принадлежала только мне одной. Я бросалась в эти волны счастливая, что совершила поездку по Африке. Тяжелые воспоминания покинули меня. Это было похоже на рождение заново.

На моей маленькой пишущей машинке я записывала свои переживания — из моего подробного дневника и появились на свет эти мемуары. Я также писала отчеты о сюжетах всех моих фоторабот. Отснятые там 210 пленок — моя первая работа фотографа.

Восьмого августа 1963 года я стояла в Мюнхене перед дверью своей квартиры на Тенгштрассе. Сердце стучало. Десять месяцев тому назад я здесь прощалась. Открыла дверь мама. Увидев меня, она вскрикнула. Это был крик не радости, а ужаса.

— Моя девочка, как ты выглядишь? — Слезы побежали у нее из глаз.

— Я же совсем здорова, дорогая мамочка, я ни разу не болела.

— Бедная Лени, я тебя не узнаю.

— У меня просто волосы выгорели на солнце, но это же не так плохо, они отрастут и восстановятся.

Мать все мучили сомнения:

— Боже мой, как ты похудела, на тебе лица нет, у тебя болезненный вид.

Я этого не чувствовала. Принимая во внимание реакцию матери и свое правдивое отражение в зеркале, пришлось во всяком случае констатировать, что экспедиция повлияла на мою внешность не лучшим образом. Потом выяснилось, что откормить меня совсем не просто. Я могла есть что угодно, но не поправлялась. Организм так привык к обезжиренному скудному питанию, что больше не усваивал белок. И лишь после долгих месяцев специального лечения мой прежний вес постепенно восстановился.