Читать онлайн «Нетерпение мысли, или Исторический портрет радикальной русской интеллигенции». Страница 82

Кто, когда и как сможет все это оправдать? И что еще Россия должна искупить, какие жертвы принести, чтобы наконец-то распрямиться и вытряхнуть из своей души прочно укоренившийся в ней коммунистический дурман? Сделать это будет невероятно трудно. Процесс оздоровления, видимо, растянется на долгие десятилетия. Одной из важнейших причин столь длительного лечения являются безынициативность и безнравственность людей, прочно укоренившиеся в годы взбесившегося ленинизма и надежно сохраняющиеся «генетической памятью» в последующих поколениях. К тому же бесправие человека и своеволие чиновника определяли суть российской жизни и во все прошлые века. Жить по закону русский человек не приучен.

Человек в России всегда жил под гнетом российской истории, ибо исторический процесс во все века был ориентирован только на усиление государственной мощи, а человек, призванный эту мощь цементировать, оставался той ничтожной «малостью», которой всегда пренебрегали. Всей своей тяжестью русская история вдавливала человека в землю, не давала ему распрямиться. Никогда он не чувствовал себя свободным, никогда в России не была свободной мысль. В редкие годы ослабления гнета мысль протуберанцами пробивалась сквозь дыры в государственном котле и начинала истерически метаться в поисках скорейшего выхода из гнетущего тупика. Ни к чему, кроме развала государственности, такая интеллектуальная терапия, как известно, не привела.

Думаю, что интеллигенция устала позировать, и пора уже заканчивать наш «портрет во времени». Осталось нанести лишь один мазок и ее портрет станет узнаваем. Чтобы понять, что же сталось с интеллигенцией в наше время, надо четко себе представлять, о какой интеллигенции мы собираемся говорить в этой главе. Если большевики в первые годы после прихода к власти имели дело с русской интеллигенцией (ее портрет описан во второй и третьей частях книги), то они все сделали для того, чтобы их интеллигенция была совсем не похожа на свою предшественницу, иными словами, она должна была стать в полном смысле слова советской. Для этого значительную часть русской интеллигенции большевики выжали из страны, многих истребили физически, оставшихся добили страхом, и на свет уже в конце 20-х годов явился мутант – советский интеллигент.

За семь десятилетий советской власти он, конечно, эволюционировал, и интеллигент 30-х годов совсем не похож на интеллигента 60-х, а тот, в свою очередь, на интеллигента 80-х. Мы же поведем речь об интеллигенции 90-х.

Мы знаем, что после провала августовского путча 1991 г. к власти в России пришла интеллигенция. Как и ее прародительница, т.е. русская интеллигенция, которая приложила массу усилий, чтобы своротить шею монархии, интеллигенция советская также сделала все от нее зависящее, чтобы коммунистический режим пал и как можно быстрее. Хотя практически, что мы уже отметили, социализм в СССР в значительной степени изжил себя сам, но когда он в конце 80-х уже агонизировал, интеллигенция старалась во всю, чтобы агония эта не затянулась.

И не задумывалась советская интеллигенция, когда потерявшие от перестройки всяческие ориентиры коммунисты дозволили ей митинговать да публиковать сокровенное, т.е. когда ей разрешили быть смелой, а почему, собственно, «быстрее» и почему социализм надо непременно обрушить, а не аккуратно демонтировать; не завалит ли при этом обломками таких горе-строителей? Той же по сути логикой руководствовались и интеллигенты-реформаторы: они не выстраивали рынок под российскую постсоветскую специфику, а ограничились тем, что провозгласили российским рынком то, что уже давным-давно существует на Западе, апробировано их историей и их традициями, т.е. как мы уже отметили в предыдущей главе, не мудрствуя лукаво, просто списали все с «западного отличника», хотя нам была задана своя задачка.

В который раз сработало извечное «нетерпение мысли», и мы пали жертвой интеллигентского зуда.

В чем же она «провинилась» на этот раз? В общем-то, ни в чем: она достойно представляет тех, кто ее… делегировал во власть – и в законодательную, и в исполнительную. Просто она получила возможность легализовать потаенное: алчность и безнравственность, да еще лютую непримиримость к инакомыслию и беспардонную самодостаточность. Все эти черты от интеллигенции (в особенности постсоветской) неотъемные, они – ее натура. Только раньше она свое естество прикрывала костюмом воспитанности и образованности, а придя во власть, костюм переодела. В «коридорах власти» нужна совсем другая одежда.

Теперь мы имеем возможность лицезреть своих избранников и недавних любимчиков такими, какими они и сами себя не подозревали.

«Особенно глубоки нынешняя обида и разочарование интеллигенции еще и оттого, – пишет наш известный экономист Н. П. Шмелев, – что она сама, своими руками, сделала этих реформаторов и они, реформаторы, – это плоть от плоти и кровь от крови ее. Еще куда бы ни шло, если бы это был новый матрос Железняк или какой-нибудь там свирепый, безграмотный партийный вождь прежнего закала. Так нет же! Все это свой брат, тоже кандидаты, доктора наук, профессора, люди из вполне приличных семей… А оказались по всем повадкам – те же большевики, только с другим знаком…» [663].

Спрашивается, может ли такая интеллигенция или вообще любая другая уберечь общество от роковых ошибок или ее предназначение как раз в том и состоит, чтобы общество эти ошибки делало? Не являются ли поводыри слепых слепыми сами? [664]

Чтобы понять обоснованность наших опасений, вернемся немного назад, хотя бы к началу «перестройки» и вспомним, чем была занята общественно-озабоченная интеллигенция в те годы.

В 1986 -1987 гг. интеллигенция пребывала в состоянии нетерпеливого ожидания скорейших перемен, ей очень не терпелось отказаться и отречься от всего, что еще вчера было на слуху и за что она же послушно голосовала и озвучивала «правильными» словами. Говоря короче, она жаждала побыстрее открыто показать кукиш, который ей надоело носить в кармане.

1988 -1990 гг. – это время лучезарной бездумной эйфории. То, о чем еще вчера интеллигенция шепталась, теперь она не просто говорила вслух, она об этом орала истошно. Презирать день вчерашний стало доблестью, отрекаться от прошлого – непременной обязанностью интеллигентного радикала. А только радикалов тогда и слушали. Только им верили. Только они и были подлинными авторитетами. То, что было наговорено кандидатами в народные депутаты СССР в феврале – марте 1989 г., хватило бы на сотню томов «антисоветской истории СССР». Все были «против». И все открыто. Чего бояться-то. Но чтобы быть «против», надо быть за что-то «за», чтобы хоть с чем-то остаться, а не подпереть свою бездумную голову у разбитого корыта. Но вот за что «за», никто этим вопросом в те годы не задавался.

1991 год – год официального крушения социалистической (большевистской) системы, а в конце года еще и распада СССР. К тому же именно в том году интеллигенция пришла к власти.

В 1992 г. Е. Т. Гайдар приступил к реформам, и у интеллигенции началась истерика. Слышался уже не голос, но стон по культуре, науке, образованию, воспитанию, по всему, что олицетворяло профессиональные занятия интеллигенции. Жизнь стала ухудшаться и довольно резко. Интеллигенция на это реагировала бурно: нарастал катастрофический тон публикаций, все отчетливей в выступлениях совсем еще недавно радикальной интеллигенции слышались нотки брюзжания и раздражения. Но как реально себя вести, что делать, чтобы самим решать возникающие задачи, не знали. Отсюда опущенные руки, потухшие глаза и полная беспомощность [665].

К середине 1998 г., когда случился так называемый «авгу-стовский кризис» и рубль на валютных торгах взлетел в занебесье, уже последним оптимистам стало ясно – экономическое реформирование России в очередной раз благополучно провалилось, и интеллигенция практически вся вновь рухнула в нищету.

Конечно, не нам анализировать причины подобного обвала, к тому же они уже многократно и с разных позиций обмозгованы. Нам любопытны чисто интеллигентские оценки этой проблематики. А интеллигенция, далекая от экономики и от чистой политологии, причину всех бед российских на сей раз увидела в том, что наше общество ко всем прочим его достоинствам оказывается еще и «аморальным». «Пока общество будет оставаться безнравственным, – пишет профессор А. Запесоцкий, – нелепо ожидать возрождения, в том числе и экономического. И никогда не разомкнется этот порочный круг: “сначала экономика, а уж потом культура, мораль, нравственность”. В этом случае “потом” никогда не наступает. В этом случае единственным подходящим девизом становится “заши-бай деньгу!”, а понятия стыда, совести и чести списываются в утиль… И в результате мы имеем то, что имеем» [666].