Читать онлайн «Цивилизации». Страница 61

Навуходоносор был выдающимся строителем и обладал таким невероятным самомнением, что был вполне способен на такую работу. Но висячие сады не упоминаются ни в одном вавилонском документе, и не найдено никаких археологических свидетельств их существования, хотя те же раскопки подтвердили истинность других легенд Вавилона. Поэтому ученые предположили, что рассказ о висячих садах — романтический вымысел греческих обманщиков или результат смешения Вавилона с Ниневией, где ассирийские монархи-садовники тоже были творцами ошеломляющих эффектов. Это, несомненно, делает висячие сады самым большим чудом из всех — единственным, поразившим мир одной силой внушения[519].

То ли Навуходоносор перенапряг силы города, то ли династия больше не давала сильных правителей, но Вавилон больше никогда не переживал великих эпох. В 539 году он без боя сдался пришельцам из Персии. После этого у города не было местных правящих династий. К тому времени, как в начале христианской эры географ Страбон приехал посмотреть на руины Вавилона, удары завоевателей и равнодушие правителей «превратили город в пустыню». «Великий город, — пишет Страбон, — стал великой пустыней». Однако цивилизация в Месопотамии оказалась удивительно стойкой. Она пережила цивилизации районов Персидского залива и Инда, где города пустовали уже полторы тысячи лет (см. ниже, с. 300–302). Другая сравнимая цивилизация выдержала испытание еще успешнее: расположенная вдоль Нила, она очень постепенно приходила в упадок и трансформировалась до неузнаваемости. Жителям Месопотамии попадать в Древний Египет удобнее всего было с востока, морем. Мы можем сделать остановку на этом маршруте и взглянуть на древнюю торговлю в Красном море.

Этим достижением царица гордилась больше всего: когда она умрет, люди будут ее помнить. Поэтому картины, рассказывавшие об этом достижении и относящиеся, вероятно, к середине второго тысячелетия до н. э., покрывают половину стены под колоннадой ее храма. Но царица Хатшепсут не стала бы тратить столько богатства и душевных сил на определенно фантастическое путешествие — морскую экспедицию на край известного египтянам мира, в страну благовоний и слоновой кости, пантер и обезьян, черепах и жирафов, золота, черного дерева и сурьмы, — только с пропагандистскими целями.

Ей требовалось великолепное обрамление — экзотические редкости, которые сделают ее загадочной и компенсируют недостаток легитимности: ибо она, и это единственный такой пример, провозгласила себя верховным владыкой Египта, присвоила роль живого божества, которую не могла играть женщина. И это ей удалось. В Египте, как и в других соседних с ним странах древности, богатства и пилигримы считались тем более святыми и дорогими, чем удаленнее были страны, откуда они явились[520]. Как в ранние времена современной Европы, где кунсткамера считалась частью обязательного монаршего антуража. Но Хатшепсут хотела чего-то большего. В качестве дара богу, создающему царей, она хотела разбить сад благовонных деревьев, а деревья можно было привезти только из страны Пунт. Божественное происхождение было частью мифа ее самооправдания: ибо, подобно истинному фараону, она была зачата в любви богом Амон-Ра, проникшим в тело ее матери «с потоком дивного благовония и всеми ароматами земли Пунт»[521].

Мы не знаем, где находился Пунт, но путешествие включало в себя длительное плавание на юг по Красному морю. Любое плавание под парусами по Красному морю — дело долгое и опасное из-за очень тяжелых погодных условий; из росписей на стенах храма Хатшепсут очевидно, что Пунт — тропическая или полутропическая страна, расположенная вблизи моря, с распознаваемой африканской культурой. Хотя ученые не пришли к соглашению относительно происхождения товаров из Пунта, лучше всего подходит Сомали, и при этом следует учитывать перемены в животном и растительном мире этой страны за три с половиной тысячи лет. Сегодня мы считаем Сомали одной из самых бедных и неразвитых стран. Для древних египтян это был источник приключений и богатств. Оттуда привозили небольшие, но дорогие предметы; однако египтянам приходилось посылать за ними целых пять кораблей, ведь то, что они предлагали в обмен, было менее ценным и занимало большой объем. Если Пунт специализировался на предметах роскоши, то Египет был могучим производителем пищи, с экономикой, всецело ориентированной на интенсивное земледелие. Плавание в Пунт было не просто встречей двух культур: здесь встречались контрастные экологии, и между ними время от времени происходил обмен.

Если только египетский текст не похвальба, что вполне возможно, жителей Пунта поразило прибытие каравана исследователей. «Как вы смогли добраться до этой земли, не пройдя по земле Египта? — спрашивали они, вздымая руки к небу. — Вы спустились по небесной дороге или, — добавляли они, словно это было столь же невероятно, — приплыли по морю?» Колумб утверждал, что островитяне, встретившие его после первого трансатлантического плавания, использовали такие же слова и такой же жест. Позже это стало общим местом литературы о путешествиях, призванным показать хозяев новых земель неразвитыми и готовыми к подчинению[522].

Египетские художники изображают жителей Пунта карикатурно, подчеркивая в них черты варварства и простоты: их царь невероятно толст, а у придворных большие отвислые губы. Обмен, как утверждается в тексте, оказался очень выгодным для предусмотрительных египтян, которые оценивали товары сообразно своим представлениям; с точки зрения купцов из Пунта, обмен тоже, возможно, был вполне удовлетворителен. Во всяком случае сокровища Пунта были совсем иного типа, чем то, что могли предложить египтяне, и великолепны погсвоему. Пунт владел «всеми чудесами», в то время как Египет предлагал «все хорошие вещи». Золото Пунта взвешивали с помощью гирь в виде быков, а благовонные деревья посадили в большие горшки и перенесли на египетские корабли. Египтяне заплатили за них «хлебом, пивом, вином, мясом и фруктами»[523].

Таким образом, Египет был машиной, производящей пищу, а экономика фараонов настроена на повседневное изобилие — изобилие не индивидуальное, потому что большинство населения питалось хлебом и пивом в количествах, едва достаточных для жизни[524], но изобилие запасов на черный день, находящееся в распоряжении государства и жрецов. В сухой, сожженной местности, периодически затопляемой непостоянными паводками, бросить вызов природе — это не только преобразовать ландшафт и воздвигнуть уходящие к небу пирамиды: прежде всего это вопрос запасания продуктов на случай катастрофы, чтобы сделать человечество неуязвимым даже для тех невидимых сил, которые командуют разливами. В храме, построенном как усыпальница Рамсеса II, были склады, позволявшие запасти столько продуктов, чтобы кормить в течение года двадцать тысяч человек. Гордо изображенные на стенах гробницы визира собранные им налоги иллюстрируют меню для прокорма империи: мешки ячменя, груды хлебов и орехов, сотни голов скота[525]. Государство как создатель запасов существовало не для распределения и перераспределения продуктов — об этом заботился рынок, а для спасения от голода. Когда «год голода» заканчивался, согласно старой традиции, записанной в позднем тексте — во втором столетии до н. э., — люди, «бравшие хлеб в хранилищах, уходили»[526].

Сбор и сохранение зерна были так же жизненно важны, как система контроля над паводками — именно потому, что уровень паводков был различным. В народной памяти сохранились воспоминания о «семи тощих годах», когда «каждый поедал своих детей»[527]. Пророк мог пригрозить повторением времени, когда «реки Египта опустеют» и их берега занесет песком[528]. В эпоху Рамсесидов сообщалось о катастрофически слабых паводках. В гробнице из Амарны показано хранилище продуктов изнутри: шесть рядов запасенных продуктов, в том числе мешки с зерном и груды сушеной рыбы на полках, которые стоят на кирпичных столбах[529]. Необходимым приложением к такой дальновидности становилось сильное государство. Зерно нужно было принудительно отбирать в виде налогов, перевозить под охраной и хранить под присмотром.

То, как египтяне воспринимали свое окружение, подтверждают данные исторической экологии: по образцам почвы установлена хронология высыхания. К середине третьего тысячелетия до н. э. Египет был уже «Черной» землей между «Красными» землями; соотношение узких полосок почвы, намытой наводнениями, и медленно высыхающей пустыней было примерно таким же, как сегодня. За то же тысячелетие число сюжетов у художников, изображавших охоту на диких животных, заметно сократилось, а местность, некогда изобиловавшая дичью, превратилась в скраб, песок и голый камень[530]. Дожди становятся редкостью. Вода с неба, говорится в набожной молитве фараона солнцу, самом известном произведении египетской литературы, это божественный дар чужеземцам, изливающийся из «небесного Нила»[531]. «Вкус смерти» — это приступ жажды[532]. «В других землях идут дожди, — сказал египетский жрец Солону, — но в нашей… вода никогда не падает на наши поля сверху: напротив, она естественным путем приходит снизу»[533].