Читать онлайн «Цивилизации». Страница 136

«Мэйфлауэр» стал символом Америки и вызывает в сознании каждого представление о героическом веке колонизации; однако первым постоянным поселением на территории современных Соединенных Штатов была колония в Виргинии, а не в Массачусетсе, и космические хранители музея отвели бы первое место в своей экспозиции плаванию кораблей, которые привезли сюда первых переселенцев в 1607 году; это были корабли «Годспид», «Сюзан Констант» и «Дискавери». Виргиния почти во всех отношениях стала классическим образцом этапов создания атлантической цивилизации: дорогостоящее приспособление к новому окружению; лицемерно маскируемая безжалостность; хрупкие отношения между расами, которые начинаются как двусмысленные и становятся кровавыми и эксплуататорскими; демографическая катастрофа и вызванные ею стойкие, беспринципные революционные последствия — среди прочего новая экономика, основанная на новых растениях и новой агрономии, с новой рабочей силой.

Подбор переселенцев и экипажей был разрешен английским королем для «создания первых плантаций и постройки первых домов в любом месте на побережье Виргинии». Место было избрано не из-за его привлекательности, а в надежде на то, что не найдется соперников, которые попытались бы его отвоевать. В рекламном девизе, сочиненном в 1609 году Робертом Джонсоном, пропагандистом экспедиции, смертоносные болота и непроходимые леса превратились в потенциальную «Новую Британию» — «Nova Britannia… предлагает великолепные плоды на плантациях Виргинии»[1075]. Самообман рисовал соблазнительные картины «доброй земли, и если Бог нас любит, он отдаст нам эту землю и все, что она может принести… землю, более приятную и здоровую, более теплую, чем Англия, и вполне подходящую для нашей природы»[1076].

Там, где все превосходно, только человек может оказаться злым. Джонсон предупреждает:

Там есть долины и равнины со сладкими ручьями, подобными жилам организма; есть холмы и горы, обещающие скрытые сокровища, которые еще никто не искал… Есть надежда на прибыль… но следите за своими мыслями… горький корень алчности не должен прорасти в ваших сердцах; если золотой сон не оправдает наших ожиданий, не нужно недовольно отворачиваться от него и винить кого-то[1077].

Среди неприятных фактов, которые старалась скрыть пропаганда, один был особенно досадным. Ибо в этом раю уже жил свой Адам. Туземцев характеризовали — в соответствии с ожиданиями поселенцев — как готовое приобретение: вначале как идеально подходящих для эксплуатации существ, затем, почти тут же, как дикарей, недостойных человеческих прав.

Эта земля населена дикими и свирепыми людьми… они подобны стадам лесных оленей. Их единственный закон — природа… однако… в целом они полны любви и встречают наших людей с большой добротой… Что же касается вытеснения дикарей, у нас нет такого намерения… разве что они проявят себя как неприрученные звери[1078].

На непредубежденный взгляд туземцы вели безнадежно варварский образ жизни. На самом же деле у них были зачатки того, что европейцы считали существенными признаками цивилизации: они строили поселки и даже города. Конфедерацию, которую они создали, признавали независимым государством с той же легитимностью, что и государства белых в Европе, а правитель этого государства наделялся божественными качествами:

Их великого императора зовут Поухатан… по причине своего могущества — и честолюбия в юности — величие и границы его империи он расширил сильнее, чем его предшественники в прежние времена… Он добрый старик, еще не дряхлый, хотя прожил много холодных бурных зим, во время которых терпеливо сносил многие неприятности и удары судьбы, возвеличив свои имя и семью; предполагают, что ему чуть меньше восьмидесяти лет… Удивительно, как столь варварский и нецивилизованный принц может демонстрировать такое могущество, которое часто вызывает благоговение и поражает тех, кто предстает перед ним; но таковы проявления его божественной природы, и хотя эти (и другие) язычники не видят света истины и не проникнуты благословенным духом Христа, я, однако, убежден, что в нем есть полезная набожность и необычность (дарованные, как и должно, царем царей), делающие его непосредственным божественным инструментом на земле.

«Подданные у его ног… делают все, что он приказывает, и стоит ему нахмуриться, трепещут самые великие»[1079].

Законы и обычаи христианства того времени не давали оснований для войны с этими людьми. Указания английского правительства колонистам насыщены жаргоном того времени, но под гладкой речью чувствуются колкости:

Если вы сочтете это удобным, мы считаем разумным, чтобы вначале вы удалили (от туземцев)… их… священников, захватив их врасплох и удерживая в качестве пленников, ибо они так окутаны туманом и бедствиями своего безверия и так приводят всех в ужас своей тиранией, будучи скованными смертными узами с дьяволом, что, пока они живы и отравляют умы, вы не добьетесь прогресса в своей славной работе и мира с ними у вас не будет. Мы не сочтем жестокостью или отступлением от милосердия, коль скоро вы обойдетесь с ними сурово и накажете вплоть до смерти, если это покажется необходимым или удобным[1080].

Модель, которую имели в виду англичане, очевидна: они собирались повторить завоевание Кортесом Мексики. Что касается правителя индейцев, то о нем в инструкции говорилось: «Если не удастся захватить его, сделайте его своим данником». Однако вначале переселенцам мешали некомпетентность и незнакомство с окружением. Мало кто из них разбирался в земледелии или строительстве, и единственным способом выжить для них стало милосердие индейцев. «Индейцы ежедневно давали нам, — признают переселенцы, — зерно и мясо, сколько могли выделить». Хозяева были сознательно снисходительны. «Мы можем выращивать растения везде, — как сообщается в отчете, говорили они, — и знаем, что вы не сможете жить, если мы не поделимся с вами урожаем и тем, что вам приносим»[1081].

Так соревнование не выиграть. И в конечном счете содержать так постоянную колонию невозможно. Мирная политика разваливалась — разрываемая взаимным неприятием англичан и хозяев, — когда поселенцами стал командовать человек типа Кортеса и разработал новый подход, агрессивный, безжалостный и бескомпромиссный. Джон Смит стал первым великим американским боссом, тираном, чей истинный нрав, жестокий, смелый и решительный, скрывала глянцевая оболочка диснеевского мифа. Он утверждал, что способен колдовством выманивать у индейцев богатства и женщин. Но настоящим средством содержания колонии для него стал ужас.

Как выразился один из его современников-колонистов: приказ из Англии был совершенно недвусмысленным — не оскорблять туземцев… но на беду они столкнулись с капитаном Смитом, который без дальнейших размышлений так с ними обошелся, что за одними гонялся по всему острову, других привел в ужас избиениями и заключением в тюрьму… Это вселило в них такой страх и покорность, что само имя капитана пугало их[1082].

Смит откровенно рассказывал о взаимных жестокостях, в которые вылились его отношения с индейцами, и приказал на картушах карты, иллюстрирующей его завоевание, изобразить картины насилия.

Подобную же тактику он применил и к тем колонистам, которые не подчинились ему. «Поскольку я обладаю всей полнотой власти, — объявил он, — вам придется подчиниться закону: всякий, кто не работает, не ест, за исключением больных или раненых. Ибо труд тридцати или сорока честных и старательных людей не должен идти на содержание ста пятидесяти ленивых негодяев».

Проницательные современники считали капитана Смита Мюнхгаузеном — фантастом, который создал себе репутацию обманом и писал романтические книги, где восхвалял себя и расписывал свои приключения. Когда прочитаешь его собственные рассказы о том, какую сексуальную энергию он проявил в гареме турецкого султана, ни за что не поверишь его утверждениям, будто Покахонтас его любила. Его рассказы вызвали появление нескольких сатирических поэм о «не знающе себе равных в доблести капитане Джоне», который —

За время пребывания в плену у индейцев Поухатана Смит, как утверждалось, «так очаровал эти бедные души… демонстрируя им круглую форму земли, ход луны и звезд, причину смены дня и ночи, огромные размеры морей… что они сочли его пророком»[1084]. Кое-что в этом рассказе, возможно, правда (хотя он подозрительно напоминает утверждения о себе Колумба). При первой своей встрече с английскими захватчиками индейцы Виргинии действительно были изумлены астрономическими приборами: но автопортрет проницательного героя, силой интеллекта побеждающего врагов, очень древний литературный прием, который следует воспринимать со здоровым скептицизмом. Это часть легенды, которую сочинил о себе сам Смит. То, что он выделился среди первых виргинцев, свидетельствует только о том, как жалок был состав первой партии переселенцев. В совет его выбрали, потому что он один из немногих побывал на военной службе, наемником в Турции, и потому имел хоть какой-то нужный опыт.