Читать онлайн «Религиозные практики в современной России». Страница 102

Эсхатология и стремление к изоляции

Такая идеализация старины, или прошлого, закономерно сопровождается у старообрядцев критическим взглядом на настоящее. Современная действительность оценивается ими как неспокойное, тревожное время, подтверждающее эсхатологические пророчества, которые занимают большое место в старообрядческом мировоззрении.

Корни русской эсхатологии уходят как в древнееврейскую (ветхозаветную) апокалиптику, так и в византийскую традицию. Из первой общественной мыслью был заимствован образ Града Божия, Нового Иерусалима, а из второй – опыт эсхатологического объяснения конкретных исторических событий и течения жизни вообще5. Преломляясь в русской ментальности, эти идеи и символы принимали весьма специфические формы и оттенки. После церковного раскола они чрезвычайно актуализировались именно для старообрядцев, хранивших «древлее православие» и подвергавшихся за это жестоким гонениям. Беспоповцами весь окружающий мир стал восприниматься как «царство Антихриста», а поповцами – как предшествующий судному дню. Спасение становилось возможным только путем максимального ограждения себя от внешней скверны, т. е. ограничения всякого рода контактов с иноверцами. В этой связи южноуральское старообрядчество можно охарактеризовать как социум, ориентированный на максимальную замкнутость.

Эсхатологические ожидания старообрядцев, соотнесенные с современным миром, находят образное воплощение в фантастически осмысляемой окружающей действительности. В священных текстах, содержащих описания второго пришествия, как непременные атрибуты судного дня присутствуют космические беспорядки и природные катаклизмы. Поэтому резкие погодные перепады, необычные атмосферные явления и наблюдаемые в последние годы экологические сдвиги объясняются старообрядцами как подтверждающие пророчества приметы6. Сатанинскими знаками («печатью Антихриста») называются самые разные вещи, от государственных символов до бытовых нововведений.

Общеизвестен факт долгого неприятия наиболее радикальными старообрядческими согласиями электричества, радио, телевидения, железных дорог. Активное вторжение в их быт «неживой природы» олицетворяет в сознании старообрядцев усиление власти Антихриста над людьми, так как использование технических новшеств, механизация привычных форм труда, способствуя росту его эффективности, одновременно увеличивают степень зависимости человека от искусственных устройств7.

Вместе с тем на почве христианской эсхатологии приняла законченные и более четко очерченные формы популярная у старообрядцев мессианская идея, которая, в свою очередь, способствовала складыванию у них выраженного персонализма8. Восприятие ими собственной позиции как единственно верной и понимание значимости своего существования во имя продолжения истинного православия в последние времена легли в основу механизма самосохранения группы, а вытекающее из этого стремление к культурно-бытовой изоляции выступило своеобразным гарантом ее стабильности.

Стремление старообрядцев к самоизоляции, связанное как с эсхатологией, так и с объективными условиями их существования в атмосфере преследований со стороны светских властей и официальной церкви, реализовывалось в рамках самых простых оппозиций – «мы», «свои» (истинно верующие) и «они», «чужие» (иноверцы). В создании групповых границ, как известно, существуют определенные закономерности и общие схемы9, вместе с тем они всегда индивидуальны для каждой такой группы. Функции маркеров выполняют, как правило, такие атрибуты культуры, которые представляются наиболее показательными с точки зрения как ее носителей, так и посторонних наблюдателей.

Отделение старообрядцев от других сообществ изначально было построено на конфессиональной основе, в этой связи ограничения на контакты с «чужими» относятся прежде всего к обрядово-религиозной сфере. Это абсолютный запрет на совместные богослужения, посещение храмов, использование предметов культа – икон, книг, свечей и т. д. Свои святыни также тщательно оберегаются от чужих глаз10.

Существенное значение в сохранении микросоциума, являющегося одновременно и малой популяцией, имеет стабильность генофонда, которая достигается практикованием преимущественно внутригрупповых брачных связей11. Эндогамия была характерна и для старообрядцев. При выборе брачного партнера основное внимание уделялось его конфессиональной принадлежности, учитывалось и то, к какому старообрядческому толку и согласию он относился. Иногда одного из будущих супругов (чаще всего девушку) перекрещивали до свадьбы. Несмотря на суровые ограничения, браки между старообрядцами и «мирскими» все-таки заключались и даже служили предметом беспокойства для православных священников и миссионеров, так как результатом такого союза чаще всего являлся переход одного из молодоженов из православия в раскол. Сегодня смешанные браки тем более не редкость.

Своеобразный барьер между старообрядцами и окружающим населением создавался посредством декларирования различных табу, которые касались не только религиозной сферы, но и бытовых явлений, прямо к сфере сакрального не относящихся. Это во многом объясняется тем, что бытовое поведение, определяемое в условиях нормального воспроизводства культурной традиции как «естественное», в случае, когда социум оказывается в положении изгоя, наделяется особым смыслом и дополнительными функциями, ценностями и мотивациями. В этой связи одежда, внешний вид, пища, наряду с религиозными канонами, служили для старообрядцев конфессиональными символами, и вопросы регламентации быта, наряду с важнейшими проблемами идеологии, богослужебной практики, догматическими разногласиями, были предметом обсуждения на многочисленных соборах, решения которых отражали динамику проникновения новшеств в домашний обиход старообрядцев12.

Одним из самых распространенных и устойчивых сюжетов, связанных со старообрядчеством, является так называемое «чашничество»: «попросишь напиться, а они после тебя и посуду выкинут», «ни за что не станут из нашей чашки есть». В соответствии с каноном, пользование общей кухонной утварью, совместное принятие пищи исключалось не только для «мирских», но и для старообрядцев разных согласий, даже состоящих в браке между собой. Кроме того «чашничество» практиковалось в пределах одной субконфессии в зависимости от внутригруппового статуса индивида. Отдельно питались «замирщенные», т. е. те, кто вынужден был в силу объективных причин вступать в контакты с иноверцами, и «соборные», максимально от таких контактов огражденные13. Таким образом, «чашничество», обоснованное в трудах древних православных авторов и закрепленное в решениях позднейших старообрядческих соборов, регулировало отношения как внутри социума, так и за его пределами. Оно было одним из способов защиты от «антихристова мира» и способствовало сплочению членов одного коллектива.

В понятие «мирщение» помимо совместной трапезы входило вообще всякое соприкосновение с представителями чужой культуры, будь то просто беседа или совместный труд, заключение торговых сделок или участие в увеселениях.

В условиях полиэтничного окружения выполнение старообрядцами всех декларируемых социально-культурных норм представлялось практически нереальным. Невозможно было исключить производственные контакты, поскольку окрестное население активно вовлекалось в горнозаводскую промышленность. Кроме того, даже удовлетворение повседневных потребностей домашнего крестьянского хозяйства могло осуществляться только при наличии разнообразных внешних связей. Известный этнограф Д.К. Зеленин отмечал, что старообрядцы охотно нанимали работников из местных башкир14. Соответственно это было сопряжено с частыми посещениями иноверцами старообрядческих усадеб. Бытовые способы защиты от «осквернения» жилищ в таких случаях могли носить сугубо символический характер. Так, на входных дверях иногда устанавливались две ручки, отдельно для своих и сторонних посетителей.

Согласно современным наблюдениям, в ряде мест информанта-ми-старообрядцами высказывается более терпимое отношение к мусульманам, нежели к русским – приверженцам официального православия. Это аргументируется следующим образом: мусульмане более ревностны в вере, содержат в чистоте свои жилища, менее русских подвержены алкоголизму. Сближающим моментом является и некоторое сходство в похоронной обрядности – отсутствие спиртного за поминальным столом, погребение в саване. Проводятся параллели между старообрядческими подручниками и мусульманскими ковриками для моления, лестовками и четками. В этой связи нередко можно услышать: «Веры у нас разные, а по духу они нам близкие». Таким образом, тесное соседство южноуральских старообрядцев с другими народами способствовало некоторому смягчению негативных установок по отношению к иноверцам, хотя эта тенденция не являлась определяющей и повсеместной15.