Читать онлайн «Язык и человек. К проблеме мотивированности языковой системы». Страница 38

Можно предположить, что с социальной антропоцентрической точкой зрения связано и возникновение трехродовой классификации субстантивных имен в индоевропейских языках. По свидетельству ТВ. Гамкрелидзе и Вяч. Вс. Иванова, выделение подкласса одушевленных предметов среди всего живого совпадало у древних индоевропейцев с еще более ранним делением именной системы на активные и инактивные имена, которая исторически преобразилась в первичную индоевропейскую грамматическую классификацию с двумя родами – общим (одушевленным) и средним (неодушевленным), затем общий род в индоевропейских языках дифференцировался на мужской и женский род, видимо, в зависимости от половой принадлежности сначала личных имен. Т. Барроу отмечает, что «так называемые имена «общего рода», или «одушевленного рода», по своему происхождению являются именами деятеля и в подавляющем большинстве они «одушевленные» (и в основном обозначают людей), так как, естественно, имя деятеля чаще всего относится к лицу» [Барроу 1976: 194]. А. Мейе допускал уже в общеиндоевропейском языке среди «одушевленного рода» «два подрода: мужской род – для существ мужского пола или воспринимаемых как таковые и женский (имевший форму основы, производной от основы мужского рода) – для существ женского пола или воспринимаемых как таковые (например, земля, деревья и т.д.» [Мейе 1951: 367]. Трудно себе представить, что выделение признаков «активности как проявления жизненной силы – живого – одушевленного – биологического пола» происходило без осознания их человеком прежде всего в самом себе и себе подобных, а затем по аналогии в других.

Антропоморфизму в семантической системе языка, основанному на метафоричности человеческого мышления, придавал большое значение А.А. Потебня. В своей работе «Грамматический род» он определяет «человеко-образность как постоянное свойство человеческой мысли»: «Мыслить иначе, как по-человечески (субъективно), человек не может. Если под мышлением понимать ту долю умственной деятельности, которая сказывается в языке, то оно есть создание стройного, упрощенного целого из наплыва восприятий. Представить себе такое создание мысли иным, чем созданные «по образу и подобию» своему, чем внесением в познаваемое свойств познающего, мы не в силах; но свойства познающего изменяются в определенном направлении, благодаря чему возможна история мысли и ее человекообразности» [Потебня 1968: 461].

Одним из проявлений антропоморфизма в языке А.А. Потебня считал синтаксические категории субъекта и сказуемого: «Субъектом называем вещь как познающую и действующую, т.е. прежде всего себя, нашел, потом всякую вещь уподобляемую в этом отношении нашему я... Судя по тому, что до сих пор действие субъекта мы можем выразить, т.е. представить себе только человекообразно («дождь идет», как «человек идет», «я иду»), можно думать, что и вообще понятия действия, причины возникали так, что наблюдение над нашими действиями перенесено на действия объектов, так что как всякий субъект – подобие нашего я, так всякое действие – подобие нашего действия. Таким образом, отношения между понятиями: субстанция и явление, вещество и сила или качество, бог и мир – человекообразны, могут быть в нашем языке выражены лишь как подобие отношения между нашим я и его действием, в частности – его познанием вместе с познаваемым» [Там же: 7—8].

Метафорические значения антропоморфического типа особенно часто встречаются в лексическом составе языка и словообразовательных морфемах: ср. устье реки, горлышко бутылки, поезд идет, время бежит, глазок в двери, ручка двери, ножка стола, подножие горы, носик чайника, рукав реки, пожарный рукав, игольное ушко и др.; ср., например, агентивный по происхождению суффикс -тель, обозначающий в современном русском языке и неодушевленные предметы (учитель, писатель и выключатель, нагреватель, двигатель).

Есть все основания предполагать, что классификация неодушевленных существительных по родовым классам в ряде языков восходит к антропоморфическим метафорам. Например, в современном русском языке большинство русских названий болезненных состояний – женского рода (болезнь, хворь, простуда, боль, краснуха, желтуха, лихорадка, чесотка); среди существительных жен. р. также много слов с отрицательной оценкой (резня, мазня, кислятина, казенщина, безвкусица, чепуха, ерунда), что, видимо, отражало их ассоциацию с оценочной интерпретацией женского начала. В этом отношении много интересных соображений и фактов содержится в работе А.А. Потебни «Грамматический род» [Потебня 1968, III]. Как свидетельствует О. Есперсен, в хамитских языках обозначение лиц, больших и важных предметов и существ мужского пола противопоставляется обозначению вещей, малых предметов и существ женского пола, в бедуинских языках слово ando – «экскременты» принадлежит к мужскому роду, когда речь идет о лошади, воле или верблюде, но к женскому, если имеются ввиду более мелкие животные. В этом языке грудь женщины мужского рода, а грудь мужчины, меньшая по величине, – женского [Есперсен 1958: 264—265]. В языке чинук (американских индейцев) к мужскому роду относятся названия крупных животных, а к женскому роду – названия мелких животных, в ряде африканских языков слова со значением толстых предметов являются словами мужского рода, а слова со значением тонких предметов и пассивных действий – словами женского рода, см. [Аксенов 1984]. Связь родовой классификации неодушевленных существительных греческого языка с мужскими и женскими особенностями лиц пытались осмыслить уже древнегреческие философы. Так, Аммоний (500 г. н.э.) считал, что не без основания творцы имен дали рекам мужское имя, а морям и озерам – женское, «так как они (озера и моря) воспринимают в себя реки, а для рек, как впадающих в моря и озера, признали подобающей аналогию с мужским родом»; аналогией с мужским и женским началом он объясняет мужской род слова ум и женский род слова душа: первый освещает, а вторая – освещаема, мужской род слова солнце и женский род слова луна\ луна получает свет от солнца, мужской род слова небо и женский род слова земля, поскольку земля воспринимает действенную силу неба и вследствие этого становится способной рождать все живое [Античные теории языка и стиля 1926: 75—76].

На отражение в семантической системе языка этого типа атропоцентризма обратили внимание А.А. Потебня и М.М. Покровский. Так, А.А. Потебня заметил, что в славянских языках слова с общим значением «твердости (камня, кости)» переходят в слова со значением скупости: ср. серб, тврд – тврдац = скуп – скупец; русск. жмот – от жать («крепко выжимать до твердости»), жила — из значения «связанная крепко, твердо»; слова со значениями, связанными с представлением об огне, переходили в слова со значениями печали, горя, гнева: ср. печаль – от печь, горе — от гореть, гнев — от гнить (= гореть).

М.М. Покровский приводит из разных языков многочисленные примеры на этот метафорический тип изменения значений слов: надутый – надменный, трястись – трус, бык – бычиться («упрямиться») и др., см. [Покровский 1959: 36—60]. Это, можно сказать, метафоры обратного направления, они могут распространяться и на названия частей человеческого тела: ср. глазное яблоко, таз, мускулы (из лат. musculus – букв, «маленькая мышь»).

Термин «эгоцентризм» в лингвистическом понимании встречается во многих работах, но либо в суженном, либо в расширенном значении. Так, в узком значении его употреблял К. Бюлер, выделявший «эгоцентрические» и «топомнестические» указания, т.е. указания, ориентированные на говорящего, и указания, ориентированные на названия мест(Бюлер 1993: 132—135].Он же проводил фундаментальное различие между полем указания в языке, связанным с дейктическими знаками, функции которых обнаруживаются только в ситуации коммуникации, и символическим полем, представленным назывными словами, функции которых в меньшей мере зависимы от их отношения к ситуации общения и которые имеют точную интерпретацию в синтаксическом и лексическом контексте [Там же: 136—229].

Однако впервые на этот принцип в расширенном понимании (без терминологического обозначения) и связанное с ним различие двух лексических полей обратил внимание, вслед за Ф. Боппом, В. Гумбольдт. Говоря о природе корневых слов, он выделял среди них две различные группы: «Большинство слов имеет как бы повествовательную или описательную природу, обозначает движение, свойства и объекты сами по себе, безотносительно к какой бы то ни было предполагаемой личности; напротив, в других случаях как раз выражение последней или собственная отсылка к ней составляет главную сущность значения» [Гумбольдт 1984:113]. К таким словам он относил прежде всего местоимения, предлоги и междометия. Вот его рассуждения на этот счет: «Мне кажется, что в одной из более ранних работ я сумел показать, что местоимения должны быть первоначальными в любом языке, и что представление о том, что местоимения есть самая поздняя часть речи, абсолютно неверно. Представление о чисто грамматическом замещении имени местоимением подменяет в таком случае более глубокую языковую склонность. Изначальным, конечно, является личность самого говорящего, который находится в постоянно непосредственном соприкосновении с природой и не может не противопоставлять последней также и в языке выражение своего «я». Но само понятие «я» предполагает также и «ты», а это противопоставление влечет за собой и возникновение третьего лица, которое, выходя из крута чувствующих и говорящих, распространяется и на неживые предметы. Лицо, в частности «я», если отвлечься от конкретных признаков, находится во внешней связи с пространством и во внутренней связи с восприятием. Таким образом, к местоимениям примыкают предлоги и междометия. Ибо первые выражают отношения пространства или времени, понимаемого как протяженность, к неким точкам, неотделимым от собственно их значения, а вторые суть просто выражение эмоций. Вероятно даже, что действительно простые местоимения сами восходят к обозначениям отношения пространства или восприятия. Проведенное здесь различие – тонкое и требует особо тщательного подхода, ибо, с одной стороны, все слова, обозначающие внутреннее восприятие, как и слова, обозначающие внешние объекты, образуются описательно и в целом объективно. Разбираемое различие основывается лишь на сущности обозначения, которую составляет действительное выражение восприятия определенной личности. С другой стороны, в языках могут существовать и действительно существуют такие местоимения и предлоги, которые происходят от вполне конкретных признаковых слов. Лицо может обозначаться чем-либо, связанным с понятием лица, а предлог аналогичным образом – именем, значение которого сходно с предложным; так «за» может быть образовано от «спины», «перед» от «груди» и т.п. Возникшие таким образом слова могут настолько измениться с течением времени, что становится трудно решить, производны они или первоначальны. Но даже если некоторые подобные случаи являются спорными, все же нельзя отрицать, что каждый язык первоначально должен был обладать такими словами, отражающими непосредственное ощущение личности. Боппу принадлежит важная заслуга обнаружения различия между этими двумя типами непроизводных слов и введения того из этих типов, на который до тех пор не обращали внимания, в учение об образовании слов и форм» [Там же: 114].