Читать онлайн «Цивилизация классической Европы». Страница 111

Один из друзей Берюля, самый крупный августинианский католический теолог XVII века, Жан Дювержье де Оранн, аббат де Сен-Сиран, должен был решительно положить конец карьере опасного безумца. Экзекуцией стала толстая книга «Сумма главных ошибок и лживых выдумок, содержащихся в “Теологической сумме” отца Гарасса» (1626). Несколько юридических капканов, призванных помешать ее публикации, оказались бесполезными. Гарасс рухнул опозоренный и осмеянный. «Общество Иисуса» чуть позднее само осознало совершенную ошибку и пресекло досадную деятельность злосчастного полемиста.

В 1626 году французская католическая реформация была вынуждена стать полемичной. Заодно она нашла одну из излюбленных тем для широкой образованной публики. Она еще дважды с равным успехом возобновляла попытку публикации в 1643 году «Моральной теологии иезуитов» Антуана Арно, «Писем к Провинциалу» Паскаля в 1657 году. В этот момент единый фронт разрушается. Родившийся в Байоне в 1581 году в семье чиновного буржуа, соученик по Лувенскому и Парижскому университету Янсения (1585–1638), в будущем епископа Ипра и автора «Августина» (1640), самой дискуссионной книги XVII века, учившийся вместе с ним в Камп-де-Прат, Жан Дювержье де Оранн после смерти Берюля, бесспорно, был самым крупным французским теологом. Ему мы обязаны публикацией 1632 года под издательским псевдонимом Петр Аврелий хартии французской католической реформации.

Он повторно поднял и развил ригористически затронутую в «Сумме ошибок отца Гарасса» тему, но главное, Сен-Сиран извлек практические экклесиологические последствия из уточненного Тридентским собором в антипротестантской полемике понятия пресуществления. Если священник есть именно тот, кому в своей непостижимой и спасительной любви Бог дает власть над Собой через слова освящения, то нет человека превыше его, кроме того, для кого власть претворять субстанцию хлеба и вина евхаристии в тело и кровь Христа, а стало быть, Бога продолжается во власти передавать эту власть, иначе говоря — кроме епископа. Искреннее и неповерхностное рассуждение о практических последствиях пресуществления, торжественно подтвержденных Тридентским собором, вело, таким образом, к превосходству церкви по отношению к власти мирской, а внутри церкви — к привилегированному положению священников и, на самой вершине, корпуса епископов, коллективных наследников апостолов и Христа. Первое следствие — возвращение орденов на свое место. Черное духовенство является вспомогательным, полезным подкреплением лишь при условии строгого подчинения руководящей и ответственной власти, т. е. епископам. Это утверждение намечает в католической реформации первую ось возможного расслоения, что в конце концов не преминет совершиться. На юге, в Италии и Испании, посредственное белое духовенство отдало практическое руководство церковью духовенству черному, многочисленному и прямо подчиненному Риму. Заодно Петр Аврелий дал новые теологические основы галликанскому течению и заметное подкрепление древней соборной теории против эволюции, подтвержденной папской монархией. В XVII столетии церковь Франции извлечет из этого выгоду: она возьмет на вооружение светский и галликанский нюанс католической реформации, чтобы затормозить на целый век централизаторскую эволюцию, намеченную Тридентским собором.

Второе следствие практического порядка (у церкви почти не осталось возможности дальнейшего движения) — независимость епископата от мирской власти; выражением независимости стал прежде всего отказ подчинять при каких бы то ни было обстоятельствах высший евангелический порядок интересам государства.

Сен-Сиран дал партии Марийяка новые идеологические основы для неприятия войны против Испании, для поддержки антифискального сопротивления и для неприятия практического «макиавеллизма» Ришелье. Курьезное и парадоксальное сближение. По семейной традиции Сен-Сиран представлял чиновную буржуазию партии «добрых французов», партия Марийяка — происпанскую традицию бывших сторонников Лиги. Отныне традиционное отождествление католической реформации с Испанией теряет свой смысл, по мере того как эстафета переходит к Франции. Духовный крах части чиновной буржуазии завершается перегруппировкой. Ришелье, т. е. макиавеллистское государство, оказался лицом к лицу с фронтом, объединяющим одно крыло партии сторонников Лиги и партию доброго француза. Эта коалиция обеспечила французским протестантам (неизбежный противовес) надежную отсрочку. Но главное, она спровоцирует раскол единого до тех пор фронта католической реформации.

Фундаменталистская сторона этой неоавгустинианской теологии и практических и немедленных политических последствий: отказ от покаяния. Древняя традиция церкви делала покаяние, искреннее сожаление об ошибках во имя любви к Богу, условием прощения. Священник, давая отпущение грехов, лишь удостоверял прощение, обретенное покаянием и верой; условие трудное для обычного грешника. Поэтому развивалась теология более либеральная и более ритуализованная; именуемое покаянием сожаление, обусловленное прежде всего страхом, при условии непременного участия священника может быть достаточным для грешника. Ришелье в этом споре занял позицию в поддержку радикального исповедничества. Без возможности такого полураскаяния как можно понять проведение христианским властителем и его министрами макиавеллистской политики? СенСиран, как и все твердое крыло католической реформации, присоединился к лагерю ярых антиисповедников. В 1638 году Сен-Сиран оказался в Венсенском замке и умер в 1643 году, немного позднее своего гонителя.

Но начиная с этого момента в едином до тех пор фронте католической реформации начинается раскол. Тем более что в 1640 году как раз вышла толстая книга «Augustinus», посмертный труд ипрского епископа Янсения. За или против «Августина» в течение полутора столетий выступала и ополчалась лучшая часть католической церкви. Отныне с умеренным крылом сталкивается крыло радикальное: многочисленное во Франции, в Бельгии, среди католиков Соединенных провинций — повсюду, где католицизм оказался лицом к лицу с церквями, происходящими от реформации протестантской; малочисленное в Италии, еще более малочисленное в Испании, повсюду, где одержала победу первая католическая реформация, являвшаяся, в сущности, контрреформацией.

Последовательные волны католической реформации могли различаться в относительно второстепенных моментах: степень требовательности к простым верующим, относительные позиции епископальной и понтификальной власти, более или менее крупные практические уступки государству и макиавеллистским потребностям политики — ничего существенного до проявления благодати в этом одолеваемом проблемой индивидуального спасения столетии; католический мир имел свой «Дордрехтский синод». Да, из трех великих, стоящих у истоков того, что упрощенно зовется янсенизмом, Сен-Сиран — самый яркий (1581–1683), Янсен (Янсений) (1585–1638) — самый глубокий, Антуан Арно (1612–1696) — наиболее плодовитый; Янсений, конечно, самый значительный, потому что он сразу пошел к самой сути проблемы. Сен-Сиран был очень влиятельной фигурой в церкви; Антуан Арно, который вышел на широкую публику со знаменитым трактатом об «Учащенном причастии» (1643) и «Практической моралью иезуитов», развернул более чем на трехстах страницах конкретные последствия морального ригоризма, но Янсений приблизился к существу: спасение, благодать.

Этот представитель голландского меньшинства, гонимый в молодости за веру католик, страстно желавший обратить свою страну, перешедшую на сторону протестантской реформации, слишком хорошо знал кальвинистский мир, чтобы не понимать, сколь необратима была в некоторых моментах кальвинистская реформация. Католицизм, которым он жил и который предлагал, стремился установиться в диалектическом переходе от кальвинистской реформации, теоцентристская революция божественного суверенитета и всемогущества и преемственность видимой церкви, «истинной церкви, которая должна продолжать в мире миссию Христа». Янсений, будучи личностью переходной, из опасений раскола решительно стоял на стороне папской власти, являясь ультрамонтанистом, далеким от галликанского епископализма Сен-Сирана и парламентской мантии и от страстного антииезуитства молодого Антуана Арно.

Однако началом янсенизма стал не «Августин», а публикация в Лиссабоне в 1588 году «Согласия» блестящего испанского иезуита Молины. Молина являл собой силу гуманизма Ренессанса в церкви контрреформации, но и доведенный до крайности антипротестантизм навыворот, иначе говоря, вернейший способ дать другому власть над собой. Тогда как традиционная теология ограничивалась утверждением антиномии божественного всемогущества и свободной воли человека, настаивая то на одном, то на другом, Молина вознамерился разрешить это противоречие. Святой Августин настаивал на всемогуществе благодати, а реформаторы Лютер и Кальвин, святой Фома и Цвингли, следуя тем же путем, избрали свободу воли. Молина практически упразднил благодать; распределяемая соразмерно усилиям человека и его доброй воле, она уже не является благодатью. Бог беспристрастен, как фиксирующая магнитная лента. И не более. Две опасности: формальное противоречие между этими утверждениями, с одной стороны, Библии (древней традиции), с другой — церкви (новой традиции) и бесполезность в этой перспективе идеи Воплощения. В конечном счете Молина в католицизме, как и Соццини в реформации, дошел до самоотрицания. При одном отличии: Соццини был отвергнут всеми реформатскими церквями, Молину же католицизм терпел как допустимую крайность. Молину вывел из-под удара твердый предестинаризм профессора из Лувена, Байуса, осужденного Пием V в 1567 году за то, что он ненароком попал в ловушку позитивного осуждения. Чем объяснить долготерпение Рима в отношении этого течения нововременного гуманизма? В сущности, позиция Молины подводит итог мысли большинства членов «Общества Иисуса»; Монтемайор в Саламанке (1581), Валенсиа в Ингольштадте (1584), Лессиус и Гамелиус в Лувене в 1586 году, осужденный в 1587 году прославленным университетом, придерживались аналогичных, разве что более удачно сформулированных взглядов. Кроме того, за Молину стояла добрая часть испанской церкви, движимая двойным, сходящимся в одной точке тропизмом: ненавистью к протестантской реформации и возрастающей ненавистью в отношении иудео-христиан. Все, что в христианстве апеллировало к Библии, а стало быть, к древнееврейским истокам, было вдвойне подозрительным: все христианское в конечном счете подозревается в иудаизме или протестантизме; языческий гуманизм внушает доверие. Молина принадлежал к ордену, который имел достоинство и редкое мужество противостоять латентному антисемитизму простонародья Пиренейского полуострова, и оказался в неменьшей степени жертвой комплекса pureza[141] Тем более что «Общество», несомненно, было более уязвимо. «Согласие» было бессознательным средством умерить неутолимую подозрительность старохристианского комплекса.