Читать онлайн «История проституции». Страница 56

В то время как первоначально половая жизнь играла в жизни древних значительную роль и находила себе открытое и честное выражение в языке греков и римлян – что сказывается в богатой эротической терминологии, – позже на сцену выступает половое лицемерие, которое не только не позволяет называть эти вещи своим именем, а в самых безобидных словах и в невинной игре слов подозревает нечто нечистое, но и вообще дает себя знать в жизни на каждом шагу.

Что касается первого пункта, то есть полового лицемерия, то уже Ф.Риттер прекрасно объяснил его происхождение в языке тем, что он «придает объектам вожделения более высокое значение». В словах здесь видели гораздо больше нечистого, грязного, чем при прежнем свободном, наивном отношении к половой жизни.

Дошли до того, что неприличный смысл придавали даже тем словам и словосочетаниям, которые не содержали никаких половых понятий и только по созвучию напоминали неприличное слово. Лицемерие, заставлявшее скрывать все естественно, особенно резко выступало у римлян, даже в научных и медицинских книгах. Так, например, у Цельса не заключающие в себе ничего неприличного чисто медицинские названия гениталий отвергаются как запрещенные в научном языке. Впрочем, Цельс принадлежал к многочисленной уже в древности категории людей, выслеживающих и улавливающих всюду неприличное. Квинтиллион (ок.35 – ок.96) сообщает, что даже в безобидных словах Вергилия о море – «Пучина морская пухнуть, волнуясь, начнет» («Георгики». Кн.1) – он подозревал нечто неприличное.

Такое «улавливание» неприличия уже и тогда дало своеобразные ростки – римляне являются в этом отношении англичанами древности. У них были, например, запрещены некоторые слова только потому, что у более древних авторов они встречались в известном эротическом смысле. Квинтиллион говорит: «Вина лежит здесь не на писателе, а на читателе. Тем не менее, нужно избегать таких слов, так как наши нравы испортили честные слова, и мы должны уступить дорогу победоносному пороку».

Дурной славой моралистов, проповедующих воду и пьющих вино, пользовались философы. Лукиан говорит о них в «Икаромениппосе»: «Они прикрываются величественным именем добредетели, подымают кверху брови и волочат за собой длинные бороды, чтобы аффектированной внешностью скрыть свои отвратительные нравы. Ученикам они проповедуют сдержанность и умеренность, а когда остаются одни – если бы только знали, сколько они едят и какому предаются половому разврату! Как много я знаю позорного и отвратительного о них и их ночных похождениях – о них, которые днем выглядят такими серьезными, мужественными и важными и которым так поклоняется невежественная толпа». В десятой беседе гетер Луки-ана описан киник Аристенет, мрачная фигура с длинной козлиной бородой, который произносит добродетельные речи и предостерегает своих молодых учеников от сношений с гетерами, потому что он закоренелый педераст и хочет сохранить наиболее красивых юношей для самого себя.

Сенека говорит о большинстве философов, что они проповедуют свой собственный позор. Когда слышишь их громовые речи, невольно думаешь, что они делают признания относительно самих себя

Еще более, чем половое лицемерие, развитию проституции способствовала мизогиния, женоненавистничество. Она представляет, главным образом, продукт греческой культуры и связана с полным исключением женщин из общественной жизни, которое может быть доказано уже во время Гомера, и с уже очень рано распространенным взглядом, что природа женщины сама по себе есть зло. Наиболее старым литературным памятником женоненавистничества является знаменитое стихотворение Семонида Аморгского (VII в. до н.э.) о женщинах, в котором он сравнивает их с различными животными и приписывает женщинам все слабости и пороки этих животных.

В классическую эпоху наиболее значительным литературным памятником презрения к женщине является «Ипполит» Еврипида, особенно большая речь главного героя:

О, Зевс! Зачем ты создавал жену?

И это зло с его фальшивым блеском

Лучам небес позволил обливать?

Иль для того, чтоб род людской продолжить,

Ты обойтись без женщины не мог?

Иль из своих за медь и злато храмов

Иль серебро не мог бы сыновей

Ты продавать, чего который стоит,

Освободив жилища нам от жен?

Что жены зло, мне доказать нетрудно.

Родной отец за дочерью, ее

Взлелеявши, чужому человеку

Приданое дает – освободи

Его от дочки только…

(Пер. И.Анненского)

Римлянам такое неуважение к женщине первоначально было чуждо, однако под влиянием греческой литературы и философии мизогиния, как всепожирающий яд, и здесь постепенно пропитала общество, заразив, в конце концов, и новое христианское учение.

Античный взгляд на проституцию, как мы уже неоднократно указывали, теснейшим образом связан с несвободным положением женщины и с мизогинией. От Солона до Августина мы видим мыслителей и поэтов, философов и теологов, людей чистого и благородного образа мыслей, защищавших необходимость проституции; в их числе мы находим таких людей, как Катон и Цицерон, и видим, что даже стоики оправдывают проституцию и сутенерство. Олигархи, абсолютные государи и политические деятели покровительствовали проституции, веря, что она служит безобидным клапаном для мужских страстей и что таким образом можно отвлечь мужчин от политической деятельности – рецепт, который и теперь еще применяется в некоторых государствах.

Благородных и просвещенных людей, которые бы высказывались против всякого рода проституции, в древности было очень мало. В то время как старейшие греческие стоики были даже, как мы видели, горячими защитниками необходимости проституции, возникшее в Риме течение стоической философии придерживалось противоположной точки зрения и отвергало проституцию как нечто абсолютно безнравственное.

Поистине глубокое и достойное удивления понимание связи между унижением женщины и проституцией, понимание недостаточности всякого государственного урегулирования и всякой терпимости к профессиональному разврату, а также гибельного влияния легализации разврата на общественную жизнь мы находим у Дио Хризостома из Прузы, ритора первого христианского века. Он первый убежденный аболиционист, доказавший ничтожество античного воззрения на проституцию со всеми ее практическими последствиями (публичные дома, регламентация).

«О содержателях проституток и проституции нельзя говорить безразлично. Нужно вполне определенно и решительно объявить, что никто, ни богатый, ни бедный, не имеет права заниматься этой профессией. Нет! Разрешать или регулировать законодательным путем такую профессию не должен ни один властитель, ни один законодатель… Очень важно позаботиться о том, чтобы на преступное злоупотребление телом презренных людей и рабов не смотрели спокойно и равнодушно, прежде всего по той причине, что божественный Творец создал всякое человеческое существо достойным уважения и равноправия, каждый носит в себе признаки, указывающие, что он по справедливости достоин уважения и имеет способность понимать, что нравственно и что безнравственно; а также во внимание к тому, что разросшейся благодаря снисхождению наглости трудно положить предел, который она не осмелилась бы перейти под влиянием страха. Путем привычного практикования дозволенных вещей наглость превращается в не поддающуюся обузданию силу и власть, и впредь ничто не остается не затронутым ею.

Прежде всего, следовательно, нужно иметь в виду, что открыто ведущийся во всем мире, безмерно постыдный и не встречающий препятствия разврат с презренными существами служит не последней причиной тайного и скрываемого греха с женщинами и мальчиками из уважаемых семейств. На такие вещи нахально и слишком легко решаются, если стыд публично попирается ногами, а вовсе это не охраняет и не удерживает людей от таких поступков, как думают некоторые. Здесь уместно было бы сказать: «О вы, мудрые законодатели и начальники, вы, допустившие такие вещи с самого начала, как если бы вы нашли чудодейственное средство размножения для ваших городов. Смотрите же, чтобы эти открытые дома не раскрыли вам также дверей запертых жилищ и их внутренних покоев и не сделались причиной того, что люди, которые теперь открыто предаются разврату там, на улице, с небольшими затратами, не проникли бы за большие деньги и богатые подарки и к свободнорожденным и знатным женщинам, не довольствуясь больше тем, что легко купить и что разрешено, а стремясь, несмотря на опасности и большие расходы, к запрещенному… Не будет ли здесь часто происходить, как в древних сагах – когда люди подражают прославленным любовным похождениям богов, когда золото обильным дождем льется через крыши и когда серебро сыплется в изобилии не только девушкам, но и матерям, кормилицам и дворецким, а прекрасные подарки в большом количестве проходят частью тайно через крышу, частью же открыто на самое ложе?»