Читать онлайн «Техногнозис: миф, магия и мистицизм в информационную эпоху». Страница 84

Американский прагматист Джон Дьюи выразил эту страсть, когда написал, что «из всех видов деятельности удивительнейший — это коммуникация. То, что результатом коммуникации должно быть соучастие, — чудо, перед которым бледнеет пресуществление»222. На первый взгляд Дьюи выражает явно светское чувство, присущее американцам, ставя коммуникацию в один ряд с библиотеками, ратушами и свободой прессы, которые способствуют построению демократического идеала публичного пространства голосов, которое позволяет сообществам установить связь друг с другом, а индивидам — представлять самих себя. Но хотя эта концепция коммуникации остается светской идеологией, неотъемлемой частью нашего плюралистического мира крикливой демократии и гипермедиа, ее чудесная способность устанавливать связь между умами наделяет ее духовной силой. Коммуникация продолжает привлекать нас отчасти потому, что она несет в себе семена общности: преодоления одиночества и отчуждения, вовлечения нас в коллективные тела, основанные на сочувствии, разуме и взаимоуважении. Выражаясь символически, это обещание коммуникации во многом черпает свою энергию из той самой религиозной традиции, с которой защитники свободы слова и другие либеральные сторонники коммуникации сегодня так часто оказываются по разные стороны линии фронта, — из христианства.

Противопоставление у Дьюи коммуникации и чуда пресуществления скрывает эту более глубокую симпатию. Пресуществление — католическая доктрина, гласящая, что, участвуя в евхаристии, ритуальном вкушении вина и хлеба, которое составляет интерактивный центр мессы, мы получаем опыт святого причастия к телу Христову. Протестанты отказались от мистической веры в буквальный смысл причастия, объявив евхаристию символическим актом. Но все христиане ощущают резонанс с рассказом, к которому восходит этот ритуал, — с Тайной вечерей, когда Иисус преломил хлеб и разделил чашу вина со своими друзьями и учениками в вечер, предшествовавший его смерти. Несмотря на страдание и предательство, предполагаемые в этой сцене (или, возможно, из-за нее), странное приглашение Иисуса разделить его тело и кровь остается мощным символом общности всех людей. Когда ранние христиане учредили таинство евхаристии, священное вкушение вина и хлеба представляло собой нечто большее, нежели мистическое воспоминание или простой акт памяти: это был также роскошный пир, глубоко человечное торжество единства общины, и, таким образом, это был тот самый образ соучастия, который Дьюи отождествляет с результатом коммуникации.

По контрасту с либеральными и светскими целями плюрализма, однако, христиане были так убеждены в ценности своего своеобразного пира, что постоянно настаивали, что каждый человек должен присоединиться к ним или он будет проклят. В действительности, несмотря на раскол между Восточной и Римской церквями и почти бесконечными разновидностями протестантства, христианство остается, наряду с исламом, религией с самыми глобальными и тотальными устремлениями. Сегодня на Земле больше христиан, чем последователей любого другого религиозного вероисповедания, и эта религия продолжает распространяться, особенно за пределами взрастивших ее ближневосточных и европейских стран. С исторической точки зрения христианство во многом обязано своим глобальным охватом насилию: своей беспощадной нетерпимостью к язычникам, иудеям и неверующим в пределах христианского мира и своему сговору с колониальной властью за этими пределами, где завоевание других культур, как правило, означало также их принудительное обращение в свою веру. Но любое рассуждение о феноменальном успехе этой религии должно также принимать во внимание коммуникативную силу христианства. Со времен первых евангелистов, которые странствовали по Римской империи, провозглашая керигму, «благую весть» о спасении, осуществляемом Богом через Христа, священники и миссионеры посвятили себя обращению других в свою веру и проповеди евангелия, во всех ее многогранных формах, с рвением, равного которому не было в истории религии. Хотя сегодня, вероятно, все люди, за исключением отшельников, получили это послание, евангелизм остается мощным религиозным призванием для многих христиан, особенно для протестантов. Евангелическая деятельность принимала множество противоречивых форм на протяжении сложной истории христианства, но она также должна рассматриваться как часть общего коммуникационного проекта — распространения евангелия по всему миру.

И это распространение началось незамедлительно. Прежде чем воскресший Христос вознесся на небеса, он сказал своим ученикам, что Святой Дух скоро сойдет и крестит их, дав им силу проповедовать евангелие «по всему миру». Через десять дней после вознесения Христа ученики собрались на праздник урожая — Пятидесятницу:

При наступлении дня Пятидесятницы все они были единодушно вместе. И внезапно сделался шум с неба, как бы от несущегося сильного ветра, и наполнил весь дом, где они находились; и явились им разделяющиеся языки, как бы огненные, и почили по одному на каждом из них. И исполнились все Духа Святого и начали говорить на иных языках, как Дух Святой давал им провещавать. В Иерусалиме же находились Иудеи, люди набожные, из всякого народа под небесами. Когда сделался этот шум, собрался народ и пришел в смятение; ибо каждый слышал их говорящих его наречием (Деяния 2:1–6).

Речь идет примерно о 120 учениках, пирующих вместе «единодушно». Но когда сходит Святой Дух, он разрушает эту человеческую гармонию ужасающим шумом, звуком неистовой бури. Учеников касаются сверхъестественные языки, одновременно визуальные (подобные огню) и вербальные. Дух овладевает их голосовыми связками и начинает непосредственно передавать информацию о делах Божиих слушателям из разных народов. Что еще более чудесно, присутствующие слышат, что Дух говорит на их собственном языке, как будто на время было снято древнее проклятие Вавилонской башни или, по крайней мере, вмешался некий универсальный переводчик. Пятидесятница — это коммуникационная мистерия: наступает шумовой хаос, несущий экстатические языки Духа, которые передают Слово людям всего мира на всех частотах человеческой речи.

Такая напряженная интенсивность, конечно, не может поддерживаться до бесконечности, поэтому Святой Дух или, вернее, стоящие за ним люди вскоре воспользовались механизмом письма, чтобы расширить возможности распространения евангелия. Несмотря на романтическое изображение раннего христианства как непосредственной культуры устной спонтанности, христиане с самого начала были заинтересованы в чтении, записи и цитировании текстов. В частности, первые христиане были правоверными иудеями, и они хотели вписаться в иудейскую мессианскую традицию, доказывая, строчка за строчкой, что Христос исполнил пророчества Писания о грядущем царе. Есть свидетельства, что некоторые христиане собирали подходящие цитаты из древнееврейских текстов в записные книжки, которые всегда имели под рукой, чтобы использовать во время проповедей и дискуссий. С того момента, как святой Павел начал выдавать послания к обширной пастве I века — письма, которые должны были зачитываться перед общиной и которые в конечном счете были объединены в книгу, — христиане использовали технологию Слова как средство для живого Логоса.

Ко времени Средневековья католическая церковь определила для Библии место внутри огромного экзегетического и литургического аппарата, сделав ее доступной только для священников, монахов и ученых — знатоков латыни. Но когда деятели протестантской Реформации XVI века взялись за средневековую церковь, они попытались восстановить дух раннего христианства, радикально переосмыслив роль Писания. Чтобы восстановить более непосредственную связь между Словом и душами простых людей, они перевели Библию на местные языки. Священный статус латыни был опровергнут. В отличие от писаний иудеев и мусульман, чьи священные языки остаются, по существу, непереводимыми, протестантское слово было настолько интенсивно непосредственным, что оно могло выйти за пределы искажений и ошибок, вносимых переводом, — идеальное выражение глобального мифа Пятидесятницы. По прошествии веков многие протестанты стали также подчеркивать значимость интериоризации писания, развития личного отношения к тексту.

Как известно каждому, кто изучал механизм письма, протестанты, вероятно, не смогли бы осуществить свою Реформацию без новомодного печатного пресса, который сам Лютер назвал «величайшим актом благодати Божией». Печатный пресс, подобно взрыву, распространял Слово во всех направлениях сразу, навсегда разрушая единство христианского мира и в то же время позволяя сектам управлять внутренней жизнью верующих при помощи стандартизированных материалов, таких как молитвенники. Уже в 1455 году Иоганн Гуттенберг признавал евангелическую силу своего изобретения: