Читать онлайн «Кризисы в истории цивилизации. Вчера, сегодня и всегда». Страница 70

Жизнь в империи при Франце Иосифе, равно как и при Августе была неплохой. Империя не была националистической. И как в римском сенате могли заседать галлы, в Австро-Венгрии любой, вне зависимости от национальности, мог занять достаточно высокое место. Кроме места императора, разумеется.

Вот как описывали положение дел современники императора: «Мы все были гражданами многонациональной империи, самая суть которой состояла в смешении народов, рас, культур и религий. Общим для всех нас было одно: император. Лояльность по отношению к нему объединяла нас, сообщала нам чувство долга по отношению друг к другу и всех вместе — по отношению к государству. Неважно было, высоко вы стоите или низко. Чувство общности передавалось всем. Никому и в голову не приходило воспринимать австрийцев как немцев. Для немецкого национализма просто не было места. Мы были конгломератом народов, в сущности, равноправных, потому что выходец из любого народа мог подняться на любой государственный пост, будь он родом из Вены, Далмации, Львова или же из Кракова». И евреи были абсолютно в таком же положении — император равным образом защищал всех своих подданных. За подобную политику австро-венгерские антисемиты даже называли Франца Иосифа еврейским императором.

Крис Цвиич в журнале «Вестник» приводит слова директора австрийского иновещания Пауля Лендвайна: «Мой отец был венгерским евреем. Он часто и беспрепятственно ездил по делам в Вену, а когда началась Первая мировая война, охотно пошел в австрийскую армию, сражался на Восточном фронте и был удостоен боевых наград. Мне запомнились его слова о том, какое это благо: пользоваться гражданским миром, созданным для всех народов в Австро-Венгрии». Ему вторит директор Венского военного музея профессор Манфред Раухенштайнер: «Недаром теперь столь многие вспоминают об ушедшей в прошлое дунайской империи с откровенной ностальгией. Австро-Венгрия поддерживала мир в Центральной Европе и на Балканах, служила сближению и процветанию всех и каждого…»

Но недовольство уже зрело. Когда-то славяне буквально молились на австрийскую монархию, которая защищала их от турок, но к концу XIX века молодые славянские нации вошли в подростковый возраст, и им захотелось самостоятельности. Им захотелось собственного языка, автономии. И постепенно империя начала трескаться — раньше военные части Австро-Венгрии были интернациональными, а к концу XX века, потакая националистическому угару, стали формировать части чисто хорватские, венгерские, немецкие… Это были уже шаги к катастрофе.

Молодые нации, так жаждавшие самостоятельности и называвшие их общий имперский дом точно так же, как и российские революционеры, «тюрьмой народов», вели дело к распаду, к развалу империи. Но что они, по сути, разваливали?

Общий рынок.

Тот же автор приводит слова современного венского экономиста Феликса Бучека: «Экономических проблем у Австро-Венгрии практически не было. В ее границах процветала не только торговля, но и величайшая свобода предпринимательства и финансирования. На инвестиции не было никаких ограничений. И важно то, что капиталовложения были не только частными, но и государственными. Правительство строило шоссейные и железные дороги, развивало всяческие микроструктуры и вообще всеми мерами способствовало благосостоянию граждан, причем наибольшее внимание уделяло развитию не центра, а периферии. Громадные суммы, в частности, вкладывались в подъем благосостояния Боснии-Герцеговины».

Касательно вкладывания денег в развитие периферии, это правда. Многие экономисты считают, что именно это послужило толчком для распада империи — через ослабление желания у жителей метрополии делиться с колониями. Есть и другая точка зрения: избыточный гуманизм сгубил империи — жесткий XIX век с его базовой идеологемой под названием «бремя белого человека» сменился гуманно-социалистическим XX веком с главной идеологемой «все люди равны». А раз так, то какое право имеет колонизатор управлять колонизируемыми? Окончательно колониальная система распалась в середине XX века, когда эта идеологе-ма восторжествовала. Когда ушли последние проявления расизма и апартеида. И равенство начало перерождаться в политкорректность, откровенное оглупление и торжество разнообразных меньшинств с квотированием.

Помните, в начале книги мы упомянули Черчилля, который описывал процесс развала Российской империи в одной из своих книг? В 1942 году тот же Черчилль, говоря о возможном распаде Британской империи, сказал: «Я стал премьер-министром Его Величества не для того, чтобы председательствовать при ликвидации Британской империи». И такие слова были ничуть не удивительны для человека, который лично убивал туземцев, усмиряя повстанцев в Судане. Однако по миру шла волна, которой не мог противостоять даже великий Черчилль — как не мог противостоять исторической волне великий Цицерон. Разница только в том, что та волна утверждала империю, а эта ее разносила…

Римская империя в описанный период начиналась, а Австро-Венгерская, равно как и Британская, и Российская, и прочие — уже заканчивали свой путь. «Эпоха империй прошла» — кому не знакома эта фраза!..

Но если эпоха прошла, к чему тогда был разговор о будущем американском цезаризме? Так прошла эпоха империй или она только начинается?..

Сейчас в Европе живет потомок дома Габсбургов Отто фон Габсбург. Он двадцать лет был членом Европарламента в Страсбурге, дважды в нем председательствовал. Отто много думал и делал для объединения Европы, а о новых членах Европейского Союза говорил так: «В ряде случаев они являются бо'льшими европейцами, нежели некоторые старые члены ЕС».

И вот что этот наследник Габсбургов сказал об ушедшей империи: «Если бы Австро-Венгрия уцелела — в форме свободной федерации или конфедерации народов, — а в особенности, если бы экономическое единство ее народов было сохранено, — все последующее политическое развитие Центральной Европы было бы совершенно иным. Весьма вероятно, что Гитлер никогда не получил бы того шанса, который на деле ему представился. Мы не должны забывать, что к власти он пришел на волне экономического кризиса, знаменитой Великой Депрессии, столь сильно потрясшей устои западной цивилизации. Но эта депрессия началась ведь не где-нибудь, а в Вене, и была прямым следствием развала дунайской державы».

Удалось бы сохранить Австро-Венгрию (а также Британию, Российскую империю и проч.) — вопрос спекулятивный. Раз все империи рухнули, значит, была тому объективная причина. Они рухнули потому, что империя не обеспечивает политической свободы, которая, в свою очередь, есть всего лишь условие для развития экономики — не более. Инструмент. Если экономика, подталкиваемая прогрессом и личным интересом, прет вверх, она взламывает старые и мешающие ей политические устои. А именно на этих устоях и стоит империя.

Невозможно имперское правление при всеобщем избирательном праве. А человеку, производящему товары, в экономике нужно представительство — хотя бы затем, чтобы обсуждать размеры налоговых изъятий. В Венгрии во времена Австро-Венгерской империи жило 11 миллионов человек. А право голоса из них имели всего 1,2 миллиона. Это и положило начало взлому империи.

А если бы дали избирательные права?.. Все равно бы все рухнуло.

У Франции в середине прошлого века остро встал вопрос Алжира — отпускать или не отпускать? Алжир был одним из департаментов, то есть, собственно говоря, частью Франции. При этом равенства в избирательных правах в Алжире не было: один голос европейца там приравнивался к восьми голосам мусульман. Через несколько лет аборигенам равные избирательные права предоставили. Но Алжир все равно ушел. Почему?

Те, кто читал книги Жюля Верна «Дети капитана Гранта» или «Капитан Немо», быть может, вспомнят, с каким почтением автор относится к национально-освободительному движению. Оно начало пользоваться большой популярностью в середине-конце XIX века и к середине века XX-го в умах мировой интеллигенции уже закрепилось отлакированное социализмом мнение, что колоний быть не должно, а должны быть независимые и самостийные государства. Решительным людям в правительствах (типа Черчилля) оставалось только прибегать к насилию для удержания колоний. Но это насилие уже не пользовалось популярностью в их собственных странах.

В Португалии, пытавшейся удерживать колонии до 70-х годов XX века, расходы на войну достигали 43 % бюджета. Срок службы в армии пришлось увеличить до 4 лет. В результате за 13 лет — с 1961 по 1974 год — из страны эмигрировало 110 тысяч молодых людей, чтобы их не загребли на войну. Надорвалась Португалия, сражаясь за колонии, — и экономически и морально.

Пытаясь удержать Индокитай, французы за десять лет потеряли там почти сто тысяч солдат. При этом ни одного солдата из самой Франции там не воевало: это было политически невозможно — никто из французов не хотел умирать и убивать за колонии… Четыреста тысяч французских военных, отправленных в Алжир, не смогли подавить сопротивление двадцати тысяч повстанцев. Несмотря на то что Франсуа Миттеран недвусмысленно заявил: «Алжир — это Франция!» Более того, среди солдат начались акции протестов — по той же причине: никто не хотел умирать и убивать за колонию. Эта война воспринималась людьми как несправедливая. Времена, когда английские барышни сходили с ума от палачей-пулеметчиков, прошли. Восторжествовал гуманизм.