Читать онлайн «Цивилизация перед судом истории. Мир и Запад». Страница 49

Первая из этих крайних точек зрения сводится к тому, что для души весь смысл существования заключается в истории.

С этой точки зрения индивидуум есть не что иное, как только часть общества, членом которого он является. Индивидуум существует для общества, а не общество для индивидуума. Таким образом, наиболее значительный и важный момент в жизни человека — это не духовное развитие души, но социальное развитие общества. По мнению автора, этот тезис ошибочен и, когда его берут за основу и претворяют в жизнь, приводит к нравственному падению.

Утверждение, что индивид есть лишь часть общественного целого, может быть истинным в отношении общественных насекомых — пчел, муравьев, термитов, — но не в отношении представителей человеческого рода, к какому бы из известных нам обществ они ни принадлежали. Антропологическая школа начала XX века, в которой видное место занимал Дюркгейм, дала портрет первобытного человека, рисуя его как некую особь, отличную в умственном и духовном отношениях от нас, существ якобы разумных. Черпая свои доводы из описания существующих примитивных сообществ, эта школа представила первобытного человека как существо, ведомое не собственным разумным интеллектом, но коллективными эмоциями человеческого стада. Это резкое разделение на «нецивилизованную» и «цивилизованную» человеческую породу следует, однако, радикально пересмотреть и смягчить в свете поучительных психологических открытий, сделанных после Дюркгейма. Психологические исследования показали, что так называемый дикарь отнюдь не обладает монополией на сугубо эмоциональную жизнь, ведомую коллективным бессознательным. Хотя впервые это действительно открылось в отношении первобытного человека путем антропологических изысканий, психологические исследования ясно показали, что и в наших, сравнительно развитых душах коллективное подсознательное также лежит под слоем сознания, которое плавает на его поверхности, подобно утлому суденышку на бездонной и бескрайней поверхности океана. Какова бы ни была конституция человеческой психики, мы можем быть более или менее уверены, что она, по существу, одинакова и у индивидов вроде нас, взбирающихся с нижнего примитивного уровня человеческой жизни на борт цивилизации, и у бывших некогда первобытными сообществ, вроде папуасов в Новой Гвинее или негритосов в Центральной Африке, испытывавших в последние несколько тысяч лет влияние излучения тех обществ, которые принадлежали к цивилизациям того времени. Психическая структура всех существующих человеческих индивидов во всех существующих типах обществ по сути своей идентична, и у нас нет оснований считать, что она была другой у более ранних представителей вида sapiens рода homo, о которых мы судим не по опыту общения антрополога с живущими людьми, но по свидетельствам археологов и физиологов, расшифровывающих древние остатки и останки. Насколько мы знаем homo sapiens’a как в самом примитивном его состоянии, так и в наименее примитивном из существующих, мы можем заключить, что человеческий индивидуум обладает некоей сознательной личностью, которая поднимает его душу над хлябями коллективного подсознательного, а это означает, что каждая отдельная душа действительно имеет собственную жизнь, отличную от жизни общества Мы можем также сделать вывод, что индивидуальность есть жемчужина огромной нравственной ценности, наблюдая, сколь глубоко моральное падение общества, когда эту жемчужину втаптывают в грязь.

Падение это особенно заметно в крайних примерах, таких как спартанский образ жизни в классическом греческом обществе, рабский распорядок дворцовой жизни османского султана в ранней фазе современного исламского мира, тоталитарные режимы, силой навязанные ряду западных или частично вестернизированных стран нашего времени. Но когда мы на этих крайних примерах начинаем постигать природу этого морального падения, очень поучительно наблюдать оттенки спартанства в патриотизме заурядного классического греческого города-государства или примесь тоталитаризма в нашем привычном западном национализме. В понятиях религиозных такое отношение к индивидууму как простой частичке общества есть отрицание личного отношения души к Богу, замена поклонения Богу поклонением человеческому сообществу — Левиафану. Бальдур фон Ширах, лидер германской национал-социалистической молодежи, однажды заявил, что его задача — «воздвигнуть в каждом германском сердце алтарь Германии». Грешно поклоняться рукотворному институту, преходящему, несовершенному и крайне порочному в своей деятельности, и стоит вспомнить здесь, что даже весьма благородная — вероятно, самая благородная из всех возможных — форма поклонения Левиафану была непреклонно отвергнута ранним христианством. Если какое-то общество и было когда-либо достойно поклонения, это могло быть универсальное государство вроде Римской империи, принесшее благословение мира и единения на земли, истерзанные долгими войнами и революциями. И тем не менее первые христиане предпочли бросить вызов непобедимой мощи римского имперского правительства, чем скомпрометировать себя поклонением Левиафану, что настойчиво навязывалось им как всего лишь благожелательная формальность.

Поклонение Левиафану — это нравственное преступление, даже в его самой мягкой и самой благородной форме; правда, есть некий элемент истины в том ошибочном утверждении, что общество — это высшая цель человека и что индивид лишь средство ее достижения. Этот элемент истины состоит в том, что человек — существо общественное. Он не может использовать возможности, заложенные в его природе, иначе как вступая во взаимоотношения с другими духовными индивидами. Христианин сказал бы, что самое важное из взаимоотношений — это связь души с Богом, но душе необходимо также общение с другими ей подобными, тоже являющимися детьми Божьими.

Теперь мы сделаем большой прыжок на другой полюс и рассмотрим прямо противоположный взгляд, который гласит, что для души единственный смысл ее существования лежит вне пределов истории.

В соответствии с этой точкой зрения этот мир совершенно бессмыслен и порочен. Задача души здесь — выдержать существование в этом мире, отстранившись от него, и затем покинуть его. Таковы взгляды буддистов (каковы бы ни были личные убеждения самого Будды), стоиков и эпикурейской школы философии. Учение Платона тоже несет в себе сильный оттенок этого убеждения. Исторически христианству также приписывался этот взгляд (по мнению автора — ошибочно).

В соответствии с крайними буддийскими воззрениями душа сама по себе является неотъемлемой частью чувственного мира, так что для того, чтобы оторваться от этого мира, душе необходимо уничтожить себя. Во всяком случае, ей придется уничтожить те свои элементы, которые для христианина являются важнейшими составляющими ее существования: прежде всего чувство любви и чувство сострадания. Это совершенно отчетливо прослеживается в хинаянистской форме буддизма, но присутствует и в махаяне, даже при том, что приверженцы махаянистской школы неохотно рассуждают о высшем смысле собственных теорий. В махаяне Бодхисатва из любви и сострадания к своим чувственным ближним может целую вечность откладывать собственный уход в нирвану только затем, чтобы помочь ближним последовать по пути, который он нашел для себя. И все-таки этот путь в конце концов путь ортодоксальный, ведущий к спасению только через самоуничтожение, и жертва Бодхисатвы, как бы велика ни была она, все же не бесконечна. И сколько бы он ни откладывал, ему придется сделать этот последний шаг в нирвану, ибо он стоит на пороге ее, и в этот последний миг он уничтожит вместе с собой и ту любовь, и то сострадание, которые завоевали ему ответную любовь и благодарность человечества.

Стоика можно было бы охарактеризовать (вероятно, несколько недоброжелательно) как притворного буддиста, которому не хватает смелости до конца соответствовать своим убеждениям. Что же касается эпикурейца, то он рассматривает этот мир как случайный, бессмысленный и порочный продукт механического взаимодействия атомов, и, поскольку вероятная продолжительность существования конкретного преходящего мира, в котором он оказался, слишком велика по сравнению с возможной продолжительностью человеческой жизни, ему ничего не остается делать, как ожидать собственной кончины или ускорить ее по собственному усмотрению.

Христианин, относящийся к крайней, «потусторонней» школе, верит, конечно, что Бог существует и создал этот мир с определенной целью, но, по его мнению, с целью отрицательной — подготовки души через страдание к жизни в ином мире, с которым у здешнего мира нет ничего общего.

Такой взгляд, что смысл существования души лежит целиком за пределами истории, по мнению автора, представляет трудности, которые даже в смягченной христианской версии преодолеть невозможно, с христианской точки зрения.