Читать онлайн «Кровавый век». Страница 222

На совести Хрущева кровь Венгрии в 1956 г., Хрущев настоял на расстреле Имре Надя и его товарищей, на его совести также Берлинская стена со всеми последствиями, а фактически и расстрел русских рабочих в Новочеркасске. Это были «нештатные» ситуации, когда, по мнению Хрущева, террора нельзя было избежать.

Как победил Хрущев в соревновании с опытными кремлевскими карьеристами? Хрущев с декабря 1949 г. фактически стал партийным секретарем при Хозяине. Он имел достаточно большие рычаги власти. Да, руководили министерствами госбезопасности и внутренних дел ставленники Маленкова Игнатьев и Круглов, но в МГБ три заместителя министра – Епишев, Рясной и Савченко – были людьми Хрущева, а в МВД первым заместителем оставался связанный с Хрущевым еще довоенной службой в Киеве Серов. Однако дело не столько в подобных аппаратных связях. И провинциальная карьера, и личный нрав Хрущева были такими, что он – в отличие от старой кремлевской аристократии – имел важные личные связи именно в партии.

Консервативная реформация сталинизма технократами-прагматиками Берией и Маленковым была сорвана старыми сталинистами во главе с Молотовым вместе с Хрущевым через два года. Поскольку режим больше не опирался на массовый террор МГБ – МВД, в первую очередь террористический контроль над самой партией, его основой, как и в 1920-е гг., стали партийные структуры; реформы осуществлялись в соответствии с психологией и представлениями не государственнической «вертикали», а территориально-партийной «горизонтали». Никиту Хрущева партийная номенклатура сначала с энтузиазмом поддерживает как кремлевское воплощение лучших черт рядового провинциального партийного работника, чтобы на исходе его карьеры возненавидеть его как символ ничтожности и бесталанности все того же рядового провинциального партийного работника, который замахнулся на высокую для его харизмы бюрократическую должность.

Хрущев был умным, одаренным и нестандартным человеком. Он имел прекрасную память, живое воображение, разнообразные способности, знал неизвестно откуда, не имея фактически никакого образования, очень много вещей, необходимых руководителю, был полон замыслов и идей, освоил искусство дипломатических хитростей и интриг – как малых, кабинетных, так и больших, международных. Если употреблять слово «элита», то Хрущев не принадлежал ни к рабочей, ни к крестьянской элите. Крестьянином Хрущев давно не был, из села он молодым ушел работать на шахту и всю жизнь гордился, что зарабатывал до революции очень хорошо – 30 руб. золотом. И рабочим лидером он никогда не был – бывший красноармеец Никита стал провинциальным партийным работником, которого судьба вынесла на самый государственно-партийный верх. Его давние «связи с массами» уж никак не могли сохраниться в том номенклатурном быту, в какой он попал. Это были почти забытые воспоминания далекой молодости.

Много писалось о «природном крестьянском уме» Хрущева, который он якобы прятал под маской «Иванушки-дурачка». Нужно сказать, что «крестьянского ума» не бывает – так же, как не бывает ума сапожного, портняжного, шахтерского и так далее. Просто есть умные крестьяне и есть дураки – как бывают также глупые дворяне, генералы и профессора. А всякий ум, как и глупость, – от матушки-природы.

С этой точки зрения и в этом, «элитном», измерении скорее следует говорить о Хрущеве как о представителе не масс, а партийной черни. С ее вульгарностью, необразованностью, комплексом неполноценности, враждебностью к интеллигенции и «умникам» вообще. С ее стремлением превратить свои недостатки и свою ничтожность и невоспитанность в какие-то особенные «народные» добродетели. «Произведения» Хрущева, щедро изданные его лакеями и бесследно исчезнувшие после его отставки, полны кичливости его мнимыми победами над «кабинетной наукой». Время от времени его охватывала буквально ненависть к настоящей науке, культуре, интеллигенции, он хамил, кричал, теряя достоинство. Характерно, что при Хрущеве не делались попытки пересмотреть «еврейское дело»: политика государственного антисемитизма, установленная Сталиным, продолжалась нетеррористическими методами. Преданность «черному» Лысенко просто трудно объяснить; здесь оказывались бессильными и его близкие, с которыми Никита обычно считался, – когда шла речь о Лысенко и генетике, он ничего не слышал. Бессмысленный конфликт Хрущева с Сахаровым и Академией наук по поводу выдвиженцев Лысенко ускорил его падение.

Он был груб, но не чувствовал болезненной потребности в убийстве и даже в унижении чужого достоинства. Хрущев хамил подчиненным и вульгарно кричал на поэтов и художников, но в его хамстве было больше обычной базарной сварливости.

Кинорежиссер М. Ромм рассказывал о своем выступлении на «встрече с интеллигенцией» в Свердловском зале Кремля, где Хрущев непристойно издевался над культурной элитой:

«Стали мы спорить. Я слово, он – два, я слово, он – два. Наконец я ему говорю:

– Никита Сергеевич, ну, пожалуйста, не перебивайте меня. Мне и так трудно говорить. Дайте я закончу, мне же нужно высказаться!

Говорит он:

– Что, я не человек, – таким оскорбленным детским голосом, – что, я не человек, своего мнения не могу выразить?»[669]

Когда открывали в Москве первый подземный переход, Хрущев демократически приехал на торжество; собрались люди, и какой-то человечек воскликнул «Хинди, руси, бхай, бхай», приветствие, популярное по приезде Неру. Никита обиделся и вел себя как сварливая тетка, чуть не подрался с тем человеком, орал – устроил уличный скандал. Этим все, в конечном итоге, и закончилось.

Тогда же он сказал Андрею Вознесенскому: «Вы это на носу себе зарубите: вы – ничто».[670] Грубый крик должен был внушить подчиненным мысль, что все они – ничто: такова природа тотального контроля, этого добивался и Хрущев. Но грубый крик Хрущева не служил намеком на возможную тайную расправу в подвале на Лубянке: Никита кричал не символично, а просто позволял себе «базарное» хамство и даже возбуждал себя – словесная ссора должна была быть настолько обидной, чтобы полностью заменить все полицейские виды наказания.

Умный, хитрый и волевой политик, Хрущев был необразованным самоучкой, смолоду испорченным большевистским пренебрежением к «буржуазной науке» и «буржуазной интеллигенции». Парадокс заключался в том, что его домашние, в первую очередь сын Сергей, дочь Рада и ее муж Алексей Аджубей, действительно принадлежали к московской интеллигенции. Нужны были крах честолюбивых замыслов и пересмотр всех жизненных позиций, чтобы в душе признать свою ограниченность и малообразованность.

Хрущев не играл при Сталине «Иванушку-дурачка» – он им был. Сказочный Иван-дурак – чаще всего младший сын, то есть «худший», более низкий по социальному рангу, а следовательно, более близкий не к норме, а к «нижнему миру», «глупый» глупостью скомороха, шута, близкого к священному безумию. Он делает запрещенные, табуированные вещи «из глупости», якобы не зная, что их нельзя делать, – и близость смеха к таинственному «нижнему миру» оборачивается чудодейными способностями героя-шута, который посрамляет «нормальных», «высших» и «старших» братьев.

Конечно, никакой сказочной мистики в кремлевской реальности не было. Но в статусе Хрущева при сталинском дворе было именно это, шутовское. Для Сталина он был мужичком-«народником», да еще и «хохлом» в вышитой рубашке (он всегда называл Хрущева по-украински, не «Никитой», а «Микитой»). Сталину приятно было видеть около себя Санчо Пансу, чтобы чувствовать себя романтичным идальго. Это была иллюзия, но черты Санчо Пансы – «Иванушки» в Хрущеве Сталин любил. Такое пренебрежительное отношение усвоили и псевдоаристократы из сталинского окружения. Хрущев подтверждал их оценки не из особенной хитрости, а потому, что плебейство было для него органично.

Хрущев оказался сильнее своих противников, он парадоксально более близок к элите, чем к массе и тем более к черни: как шут, он нонконформист, его все интересует, у него крайне широкое поле «вопрошаемого бытия». Только человек из научной элиты Эйнштейн притворялся, будто он «не знает» в физике основного, а человек из партийной черни Хрущев действительно не знал и потому, берясь за все, был храбрее соперников.

Противопоставление рационального мышления, эффективной работы, научно-технической грамотности, простого назойливого труда, – одноразовым озарением, открытием чрезвычайного характера, которым человек обязан своим сверхприродным свойствам, то есть комплекс «Иванушки-дурачка», типологически есть надежда на чудо. Марксизм как практико-политическая философия соединяет холодный прагматизм с надеждой на чудо, на открытие научных истин не благодаря науке, а вопреки ей – благодаря диалектико-материалистическому прозрению. Надежда на чудо занимала большое место в деятельности Хрущева. В его время на западе уже говорили о «экономическом чуде» – немецком, японском. В настоящий момент забыт апологетический фильм Торндайка об эре Хрущева, который так и назывался: «Русское чудо». Хрущев полагался не на свое исключительное владение шаманской диалектико-«материалистической методологией», как большевики предыдущих поколений и в первую очередь Сталин, а на свое «исключительное практическое чувство», свой практический политический опыт. С его точки зрения, все кремлевские кабинетные вожди, и Сталин в первую очередь, не имели харизмы открывателей чуда, потому что были «оторваны от жизни». Вульгарная плебейская зависть к «очкарикам» рефлектировала и на мир кремлевских лжеинтеллектуалов. Коммунизм и марксизм в Хрущеве превратился из самодовольной догматики в энергичную практическую деятельность методом проб и (скрываемых) ошибок. Этим он, партийный «демократ», противопоставил себя кремлевским партийным «аристократам». И нужно сказать, что такой вульгарный практицизм намного более симпатичен по сравнению с надутым безмозглым догматизмом.