Читать онлайн «Кровавый век». Страница 153

Генерал де Голль возвращается во Францию с победой

Нужно сказать, что французский консерватизм – это совсем не обязательно путь к Петену и Лавалю. Де Голль тоже принадлежал к правым кругам Франции. Отец Шарля де Голля, историк Александр де Голль, был близок к «Аксьон франсез»; его учениками были Жорж Бернанос и Марсель Прево, генералы де Латтр и Леклерк и ряд других известных личностей Франции. В этом кружке культивировалось ощущение «французской непрерывности» (continuite francaise), националистический романтизм в духе Шатобриана и особенная ненависть к революции как к дьявольскому делу.[480] Полковник Шарль де Голль не нашел поддержки своих военных взглядов и планов у правых политиков и генералов. Определенное понимание де Голль находил у Леона Блюма и особенно у мужественного и энергичного радикального лидера Поля Рейно. Но демократические руководители Франции не могли принять и реализовать доктрины де Голля.

Де Голль был чрезвычайно яркой личностью и харизматичным лидером, ставшим в годы войны символом свободной Франции. Нужно сказать, что и левоцентристская Франция выдвинула немало блестящих лидеров, возможно, не очень удачных политиков, но бесспорно интеллигентных и порядочных деятелей с широким гуманистическим кругозором. Таким был лидер радикальной партии Эдуард Эррио, многолетний мэр Лиона, музыковед и знаток провансальской кухни; ему не повезло с учениками, среди которых были и Даладье, и Лаваль. Эрудированным литератором был погибший от рук фашистов Барту. А Леон Блюм, лидер французских социалистов, очаровывал собеседников своей особенной мягкой убежденностью и гуманизмом, соединенным с прекрасным знанием мировой культуры. Однако он был полностью лишен черт народного трибуна, рабочего вожака, а обстоятельства, о которых говорил Рузвельт, не позволили ему и его партии предложить убедительную программу демократического социализма.

Пьер Лаваль

Эдуард Даладье

Поль Рейно

Эдуард Эррио

Япония еще в конце XIX ст. прошла через радикальную модернизацию. В результате реформ Мэйдзи Япония стала конституционной монархией по прусскому образцу. В стране появился двухпалатный парламент, политические партии, уголовный, гражданский и торговый кодексы. Однако при чрезвычайной близости японской конституции к конституции кайзеровской Германии система государственного правления и стиль жизни Японии сохранили традиционные черты, непонятные европейцу.

Император оставался верховным правителем страны, как и в кайзеровской Германии. В частности, он принимал решение об использовании войск и объявлении войны; правительство не имело к этой высшей политике прямого отношения. Но в конституции были расписаны сферы действий императора и высших правительственных кругов таким образом, чтобы император не нес ответственности за конкретные политические решения. За все государственные политические дела ответственность нес премьер-министр. Но верховное руководство армией и военно-морским флотом было изъято из полномочий правительства и полностью сосредоточено в генеральных штабах армии и флота.

При близости этой схемы к немецкой в Японии фактически сохранялась старая китайская система двух бюрократий – военной и гражданской. Широко известные японские дзайбацу – это не только и не столько финансово-промышленные магнаты, но и вся гражданская бюрократия (те, что в Китае носили халаты с изображениями птиц).

Особенную роль играли должностные лица, которые по статусу имели право давать советы императору, то есть выступать с инициативой в определенной области политики. Это были в первую очередь генро – внеконституционные советники императора из кланов Цесю и Сацума, которые зарекомендовали себя в революции Мэйдзи особенной преданностью императору; уже в начале 1930-х гг. из них остался в живых только Сайондзи Киммото[481] (ум. в 1940 г.). Генро имели право советовать императору, кого назначить главой правительства. Дальше это право принадлежало наивысшим представителям бюрократии – дзюсинам, бывшим премьер-министрам. Правительство было лишено права инициативы в области общей военной политики, но военный и морской министры – люди гражданские, представители дзайбацу – после разъяснений 12-й статьи конституции Ито Хиробуми официально получили право давать императору советы относительно организации и численности армии и флота. Следовательно, фактически на верхушке государственной политики находились три фигуры, которые время от времени обращались к императору с верноподданными докладами на темы государственной политики, – глава правительства и начальники генерального и генерального морского штабов. За ними соответственно стояли бюрократия, армия и флот. Непрочное равновесие между этими силами и регулировалось императором и его ближайшим окружением, в него, кроме дзюсинов и генро, входил канцлер-министр хранитель печати 1930–1940 гг. – маркиз Кидо. Через него осуществлялся выход на императора по всем правительственным вопросам.

Влияние императора на принятие ответственных решений сказывалось в том, что на устраиваемые гражданскими и военными совещания иногда приглашался император, что придавало особенную значимость их решениям, даже если император не обмолвился на совещании ни единым словом.

Таким образом, ничего общего с фашизмом японская политическая система не имела. Чисто внешне напоминала она и систему кайзерской Германии. Правда, накануне и в ходе войны система управления обществом становилась все более авторитарной и централизовалась. В 1937 г., при правительстве принца Коноэ, было введено положение, согласно которому военный и морской министры обязательно должны были находиться на действительной военной службе, а в 1940 г., по инициативе того же Коноэ, политические партии были распущены и реорганизованы в так называемую Ассоциацию помощи трону, что превратило систему Японии в однопартийную. Однако Ассоциация помощи трону не имела и тени того влияния на государственные дела, какую имели фашистские партии в Европе. В Японии страной все больше правила военщина, генеральские и адмиральские кланы, и в конечном итоге вся политическая жизнь свелась к постоянным конфликтам между армией и флотом. При этом режим не был ни абсолютистской монархией, ни личной диктатурой.

Такой уродливый «кентавр» в Японии образовался в результате процессов глобализации европейской системы – соединения модернизации экономики и социальных технологий с традициями жестокого самурайского прошлого.

Наибольшую власть имела военщина во времена, когда премьер-министром был генерал Тодзио Хидеки, который в октябре 1940 г. стал премьером, военным министром и министром внутренних дел, а через четыре года – еще и начальником генерального штаба. Под давлением дзюсинов (и в первую очередь князя Коноэ Фумимаро, поддержанного маркизом Кидо) в июле 1944 г. Тодзио был отстранен от власти, поскольку «не мог сдерживать генералов».

Генерал Тодзио

Бесчеловечность, жестокость, садизм, которые культивировались в японской армии в годы войны, были не следствием фашистского провала в «культуру террора», а пережитком поддерживаемой военщиной традиционной агрессивности самурайской Японии. Отрубить пленному врагу голову мечом, «красивым» ударом саблей по диагонали разрубить врага так, чтобы открылась печень, и съесть ее, пока он еще живой, изнасиловать «враждебную» девушку или женщину и «сделать все, как следует», то есть убить ее – все эти и подобные жестокости были скорее консервативным военным бытом дикой старины, чем чем-то из арсенала морали новейших «сверхлюдей». Недаром в романе Оэ Кэндзабуро «Футбол 1860 года» пара «младший брат – старший брат» из военной эпохи характеризуется неожиданно с точки зрения европейца: сверхжестокость оказывается признаком не младшего агрессивного поколения, а традиционного и конформистского старшего. Старший, выпускник университета, мобилизован в армию вопреки собственному желанию – и именно он принимает участие во всем насилии на чужой земле, «делает все, как следует»; младший, доброволец – летчик-курсант, после войны организовывает жестокие набеги демобилизованной молодежи на поселок корейских рабочих, где он и погибает не то от рук корейцев, не то от рук своих, – он рвется к действиям, управляемый губительным комплексом вины и преданности, но не имеет жестокой целостности. Именно эти склонные к истерии младшие шли в смертники-камикадзе, именно они рвались в 1945 г. сбросить правительство, которое согласилось на капитуляцию.