Читать онлайн «Язык и религия. Лекции по филологии и истории религий». Страница 68

Как правило, фонд библеизмов в языках разных христианских народов в существенной мере совпадает по своей внутренней форме, образному стержню, различаясь лексической оболочкой. Ср. соответствия церковнославянско-русскому выражению хлеб насущный в ряде языков: укр. хл?б насущний, белорусск. хлеб надзённы, словенск. vsakdanji kruh, польск. chleb powszedni, чешск. chleb vezdejsi или kazdodenni chleb, англ. daily bread, нем. taglich Brot и т.д. Библейская образность стала общим культурным достоянием народов, исповедующих Писание.

Обращение к высшим силам требовало речи, отличной от обиходной, внятной этим силам. Заговор, заклинание, молитва, табу – в своих истоках это словесная магия, т.е. стремление воздействовать на мир при помощи трансцедентных возможностей слова. Приписывая такие возможности определенным языковым средствам и вырабатывая формы речи, отличные от повседневного обихода, религиозное сознание, в сущности, с о з д а е т эти значения и тем самым создает предпосылки для функциональной и экспрессивной дифференциации языковых средств.

Достаточно строгая конфессиональная иерархия текстов, складывающаяся в религиях Писания, также стимулирует стилистическую дифференциацию языка. Вообще церковная иерархия книг и конфессиональной устной речи (ср. такие несхожие жанры, как священническая молитва в ходе богослужения, проповедь, собеседование при катехизации, надгробное слово и т.д.) усиливает семантическую и стилистическую неоднородность, разноплановость коммуникации и тем самым обостряет внимание говорящих к словесному выражению мысли. Вот почему религиозная иерархия текстов выступает как фактор, организующий книжно-письменную культуру.

Наиболее ранние (известные науке) концепции языка были частью мифолого-религиозной картины мира. С другой стороны, представления такого рода – это начало рефлексии человека над языком, своего рода «предлингвистика», «народное языкознание». Знать, каким виделся язык в далеком прошлом, какие языковые явления были замечены людьми в первую очередь и что древние люди думали о языке, – все это очень интересно и важно для понимания и человека, и языка, и науки о языке.

Все же самые ранние результаты рефлексии над языком закреплены еще даже не в мифах, a з самом языке – в древнейших словах со значениями (часто слитными, синкретичными) ‘говорить, спрашивать, отвечать’, ‘сообщать, знать, понимать, думать’, ‘сказанное, речь, слово’. Существенно отметить такой факт: во многих языках слова со значениями ‘говорить’ и ‘думать’ восходят к общему корню. Ср. греч. logos – и ‘слово’, и ‘смысл, понятие’; готск. doms ‘суждение’ было заимствовано в праславянский язык; от него произошли и русск. дума, и болг. дума ‘слово’ (Фасмер, I, 552); русск. толк ‘признаваемый в чем разум, смысл’ и толковать ‘объяснять смысл, значение; рассуждать, переговариваться, беседовать’ (Даль, IV, 411–412). Эти факты говорят о том, что уже в древности люди видели связь между словом и мыслью.

Согласно реконструкциям Т.В. Гамкрелидзе и Вяч. Вс. Иванова, древние индоевропейцы считали, что дар речи, наряду с «двуногостью», отличает людей от животных; что боги отличаются от людей (помимо «бессмертности» и «небесности») особой пищей и особым языком (Гамкрелидзе, Иванов, 1984, 471 и сл.).

Мифологический мотив пиши богов и языка богов известен, далее, хеттской, греческой, кельтской, германской традициям. «Обе эти характеристики богов – наличие особой речи и особой пищи – как бы объединяются в единый сюжетный мотив – миф о добыче меда поэзии в „Младшей Эдде“ („Язык поэзии“) и в „Старшей Эдде“ („Речи Высокого“, 104–110)[193], чему находят аналогии в древнеиндийской мифологии» (Гамкрелидзе, Иванов, 1984, 476).

Согласно более поздним представлениям, особый язык, непонятный людям, есть также и у животных. В Коране (ХХV??, 16), в скандинавской мифологии, в русских сказках этот язык иногда зовется языком птиц, или птичьим. Знание языка животных – это знак особой мудрости, или примета колдуна, как, например, в сказках «Птичий язык» и «Хитрая наука» (№ 247 и 249–253 в собрании А.Н. Афанасьева; см.: Афанасьев, 1936–1940), или своего рода трофей, как в «Старшей Эдде». Здесь есть такой эпизод: как только Зигфрид победил дракона и кровь врага попала ему на язык, он вдруг стал понимать речь птиц. Иногда понимание языка животных – это результат специальной выучки, как в «Хитрой науке»: «Жил-был купец с купчихою, и было у них детище любимое; отдали они его учиться на разные языки к одному мудрецу, аль тоже знающему человеку, чтоб по-всячески знал: птица ль запоет, лошадь ли заржет, овца ль заблеет, ну, словом, чтоб все знал!».

Вообще же понимать язык животных считалось делом нечистым. По известным у славян поверьям, хозяин может понять, о чем говорят животные в хлеву, только один раз в году – в ночь перед рождеством, но с этим знанием надо обращаться очень осторожно.

В мифологических представлениях разных народов встречается также мотив особого языка у нечистой силы. Обычно нечистой силе приписывается все странное в речи: бессвязная, безумная, непонятная, экстатическая речь, а также чужестранная (иноязычная) речь. Нередко с нечистой силой связывают такие «околоречевые» явления, как смех, плач, крик, свист (ср. распространенное поверье, что нехорошо свистеть в доме).

Мифопоэтической древности принадлежит первое осознание такой фундаментальной оппозиции, как «мысль и язык». В «Ведах» есть сюжет о первичном состязании между молчащим божеством чистого разума и богиней речи: разум побеждает, однако за речью признается роль необходимой опоры творящего разума. В качестве метафоры такое видение проблемы «мысль и язык» вполне приемлемо и сегодня.

Таким образом, самый древний пласт представлений человека о языке связан, во-первых, с общесемиотическими вопросами: как общаются люди? на каком языке говорят «не-люди» (боги, животные, нечистая сила)? в чем могущество языка богов? Во-вторых, древнейшая рефлексия человека над языком привела к вопросу о взаимоотношениях языка и мысли. Иначе говоря, была поставлена проблема, которая до сих пор находится в центре внимания когнитивных наук[194].

Согласно распространенным мифологическим представлениям, язык – это д а р богов (Бога) людям. Иногда языку учит людей культурный герой.

Иудейско-христианская философия языка противоречива. С одной стороны, у Бога есть предвечное творящее слово: согласно Библии, мир возник через слово: Бог произносил слово, и это было актом творения: «И сказал Бог: да будет свет. И стал свет <…>. И назвал Бог свет днем, а тьму ночью» (Быт 1, 3–5) и т.д. Но в следующей главе «Бытия» уже другая картина: Бог продолжает творить, но не именует, а подводит «сотворенное» к Адаму, и первый человек дает всему имя: «Господь Бог образовал из земли всех животных полевых и всех птиц небесных, и привел к человеку, чтобы видеть, как он назовет их, и чтобы, как наречет человек всякую душу живую, так и было ей имя. И нарек человек имена всем скотам и птицам небесным и всем зверям полевым» (Быт 2, 19–20). По одному апокрифу, сатана не мог справиться с наименованием животных, а Адам смог – так апокриф объясняет причину зависти и вражды посрамленного сатаны к людям.

Судя по «Ветхому Завету», древние иудеи не делали различий между священным и мирским языком. У Бога нет особенного языка, он общается с людьми на их языке. «Это отличает библейское понимание Бога от оракульских традиций других народов» (БПБ, 478). В христианской традиции сакрализация языка Писания – не исконный, а более поздний мотив, святоотеческой поры. Поэтому протестанты, стремясь возродить исходные принципы христианства, не считали язык Писания священным.

В Библии содержится два противоречащих друг другу объяснения множественности языков. С одной стороны, различие народов по языку – это следствие разветвления «колен» (поколений) одного рода. Согласно апокрифу, языков мира – 70 (по числу «колен», о которых говорит Библия), и первый человек Адам, которого традиция рисует «мудрым мужем», знал все языки мира (МНМ, I, 41). Таким образом, в данном случае множественность языков объясняется дивергенцией, т.е. процессами их расхождения, появления и накопления несхожих черт, что связано с миграцией племен и народов. Эта точка зрения в своей сути (но со многими второстепенными уточнениями) до сих пор принимается здравым смыслом и науками о человеке.

Согласно второй точке зрения, разноязычие рода человеческого – это Божья кара за гордыню: люди вознамерились воздвигнуть башню[195] до небес и город, чтобы прославиться («и сделаем себе имя, прежде нежели рассеемся по лицу всей земли»). Наказанием за дерзость стало смешение языков и рассеяние народов: «И сказал Господь: вот, один народ, и один у всех язык; и вот что начали они делать, и не отстанут они от того, что задумали делать. Сойдем же и смешаем там язык их, так чтобы один не понимал речи другого. И рассеял их Господь оттуда по всей земле; и они перестали строить город» (Быт 11, 6–8).