Читать онлайн «Петр, Павел и Мария Магдалина. Последователи Иисуса в истории и легендах». Страница 56

Данное учение предназначено не для всех. Именно поэтому толпам Христос вещал иносказательно, но все объяснял втайне внутреннему кругу своих учеников. Только они могли получить настоящее знание, возвестить которое он пришел (см.: Мк. 4:11–12), и они также передавали его учение тайным образом. То есть, согласно христианам-гностикам, когда апостолы излагали свои взгляды, они делали это на тайном языке, чтобы посторонние поняли только поверхностный смысл, тогда как те, кто был в курсе дела, постигали более глубокие истины, которые в них содержались. Гностики считали также, что и Ветхий Завет содержит тайные божественные откровения под буквальным значением слов. Поэтому они давали сложные и глубокие символические толкования таким книгам, как Бытие (часть Закона Моисеева).

Автор пастырских посланий вполне мог критиковать группу христиан-гностиков, когда он смеется, например, над теми, кто очарован «баснями и родословиями бесконечными» (1 Тим. 1:4). Это может быть намеком на гностическую мифологию, которая объясняла, как появились божественные существа, которые выше Бога иудеев. Подобные мифы и родословия богов содержатся, например, в некоторых текстах библиотеки Наг-Хаммади. Он также смеется над теми, кто называет себя «законоучителями» (1 Тим. 1:7); возможно, это намек на гностических толкователей Бытия. И он смеется над теми, кто запрещает «вступать в брак [и] употреблять в пищу то, что Бог сотворил» (1 Тим. 4:3), — такой была практика некоторых гностиков, настаивавших, что так как материальное тело человека греховно, его желания и удовольствия следует отрицать.

Если автор пастырских посланий, писавший от имени Павла, действительно критикует некую раннюю форму христианского гностицизма, тем более интересно узнать, что сами христиане-гностики не считали Павла своим противникам. Совсем наоборот, Павел и его сочинения почитались многими христианами-гностиками. Но как это возможно? Как Павла могли цитировать и сторонники, и противники одних и тех же взглядов? Точно так же можно было бы задаться вопросом, почему имя Иисуса могли призывать и для того, чтобы поддержать западный капитализм, и для того, чтобы противостоять ему, или почему имя пророка Мухаммеда могут призывать и для того, чтобы поддержать радикальный исламский терроризм, и для того, чтобы противостоять ему. Все великие личности прошлого открыты для разнообразных толкований.

Во всяком случае, христиане-гностики почитали Павла и использовали его писания для подтверждения своих взглядов{70}. Конечно, в текстах Павла есть места, которые даже с внешней стороны можно воспринять как гностические. Павел говорит о «боге века сего», который «ослепил умы» неверующих (2 Кор. 4:4). Разве это не ссылка на низшего бога-творца (иудеев), который вызывает хаос среди людей, живущих на земле? Павел утверждал, что он не мог говорить с коринфянами «как с духовными», а только «как с плотскими» (1 Кор. 3:1). Разве это не намек на то, что лишь немногие из христиан имеют истинное знание, которое может освободить дух, тогда как остальные — только внешним образом, поверхностно пребывают среди спасенных? Павел говорит, что проповедует «премудрость Божию, тайную, сокровенную, которую предназначил Бог прежде веков к славе нашей, которой никто из властей века сего не познал», которая дана только «любящим Его» (1 Кор. 2:6–7, 9). Разве это не ссылка на тайное знание, данное лишь немногим в церкви, скрытое за поверхностью слов Павла, на то тайное знание, которое способно дать освобождение?

Некоторые христиане-гностики притязали на авторитет Павла и предлагали такие толкования его текстов, которые якобы открывали их «истинный» смысл. Эти толкования выходили далеко за пределы буквального значения слов, стремясь приблизиться к скрытым в них тайнам. Очевидно, когда такие толкователи излагали свои взгляды, они утверждали, что представляют то, что в действительности подразумевал сам Павел. Некоторые гностики претендовали даже на прямое подтверждение своих взглядов с его стороны. Вероятно, самым великим христианским гностиком середины II века был человек по имени Валентин, блестящий риторик и ученый, живший и проповедовавший в Риме. Валентин же учился у человека по имени Февд, который предположительно был близким товарищем апостола Павла. Последователи Валентина утверждали, что их взгляды происходят непосредственно от самого Павла; эти взгляды передавали устно (а не в письменном виде) от одного поколения к другому{71}.

Еще более влиятельным христианином, жившим в Риме во времена Валентина, примерно в 140 году, считается богослов и евангелист по имени Маркион. Маркион не был христианином-гностиком. Он не верил, например, что именно тайное знание (гнозис) приносит спасение, что божественное Царство населено многочисленными божествами. Но он действительно полагал, что есть два божества: гневный Бог Ветхого Завета и любящий Бог Иисуса. И он утверждал, что подобные взгляды проповедовались в писаниях Павла.

Мы видели, что Павел проводил различие между Законом иудеев и Благой вестью о Христе. С его точки зрения, человек оправдан перед Богом не благодаря соблюдению Закона, а благодаря вере в благую весть о смерти и воскресении Иисуса. Из этого различия между Законом и Благой вестью, проповедованием старого и провозглашением нового, Маркион сделал вывод, который считал логичным и подразумевавшимся. Согласно Маркиону, есть абсолютное различие между религией иудеев и религией Павла, и оно существует потому, что Павел возвещал о Боге, отличном от иудейского.

Согласно Маркиону, иудейский Бог создал мир, заключил завет с народом Израиля, через Моисея дал ему свой Закон, а затем вдохновил их написать Священное Писание, Еврейскую Библию. Проблема состоит в том, что никто, с точки зрения Маркиона, не может соблюдать Закон Божий, но поскольку это справедливый Бог, то за грех должно последовать наказание. Именно поэтому все осуждены перед гневом Божьим. Бог не несправедлив в своем требовании платы за грех: в конце концов, люди нарушили его Закон. А он — Бог гнева и отмщения.

И он абсолютно отличается от Бога, о котором возвещал Иисус, а после него — Павел. Маркион утверждает, что понять различие между этими двумя богами очень легко. Когда, согласно Ветхому Завету, сынам Израилевым было велено занять Землю Обетованную, они получили наставления войти в Иерихон и истребить всех мужчин, женщин и детей в городе (см.: Нав. 6:1–21). Разве это — тот же Бог, который велит любить своих врагов, молиться за тех, кто преследует тебя и подставлять другую щеку? В Ветхом Завете, когда пророка Елисея дразнила группа детей, он наслал на них гнев Божий, и две медведицы вышли из леса и растерзали их (см.: 4 Цар. 2:23–24). Разве это тот же Бог, который говорит: «Если… не будете как дети, не войдете в Царство Небесное»? Бог Ветхого Завета — не Бог Иисуса. Павел раньше всех понял это и возвещал о радикальном различии между Законом иудеев и Благой вестью о Христе.

По Маркиону, Бог Иисуса, о котором благовествовал Павел, никогда не имел какого-либо отношения к тварному, материальному миру. Он послал Иисуса в знак любви, чтобы искупить людей, подверженных гневу Творца. Но как Иисус мог прийти на землю, не принадлежа этому Богу-творцу? Как он мог избежать того, чтобы стать частью материального мира? Маркион утверждал, что только казалось, будто Иисус был частью мира сего, поскольку в действительности Иисус не рождался и на самом деле не имел материального тела. Как выразил это герой Маркиона, Павел, Христос пришел «в подобии плоти греховной» (Рим. 8:3). Другими словами, Маркион был докетом и утверждал, что апостол Павел тоже был докетом{72}.

Ни последователи Маркиона, ни гностики не пережили античность{73}. Их различные сочинения — а они, по-видимому, были многочисленными — оказались либо уничтоженными, либо утраченными. Лишь немногие сохранились до нашего времени благодаря таким удивительным находкам, как библиотека Наг-Хаммади. С другой стороны, их противникам повезло гораздо больше. Поскольку такие тексты, как послания Девтеро-Павла, стали частью христианского канона, они могли служить своего рода официально санкционированной призмой, с помощью которой можно было прочитать послания самого Павла. Это верно и для нашего времени, когда в качестве общепринятой истины воспринимается и то, что Павел выступал против гностиков, и то, что он запрещал женщинам говорить в церкви. Если бы писания других приверженцев Павла тоже оказались включенными в Новый Завет — вместо, скажем, пастырских посланий, — ничто не говорило бы о том, что всё обстояло совсем иначе. Тогда, возможно, к нашему времени женщина могла бы уже не раз избираться Римским папой.