Читать онлайн «Проповедь и преподавание по Ветхому Завету: Руководство для Церкви». Страница 41

Среди этой всеобщей многоголосой какофонии, звучащей и по сей день, лишь два одиноких голоса осмелились противостать расправе над автором: итальянский специалист по истории права Эмилио Бетти и Е. Д. Хирш — американский профессор английского языка в Университете Вирджинии. Признавая важность работы Бетти[122], опубликованной в Риме в 1955, Хирш в 1967 написал свою работу,[123] в которой он исследовал вопрос о том, как мы можем проверить достоверность значения, которое приписываем тексту. Его ответ на этот вопрос был отвергнут всеми, в том числе даже некоторыми евангельскими христианами. Он осмелился утверждать, что буквальное значение — это то, что автор желает передать при помощи особого порядка слов. Более того, продолжает он, единственным настоящим различительным критерием, помогающим отличить истинное и правомерное толкование от ложного и неправомерного, являются авторские утверждения или его истинные намерения. Таким образом, значение указано в тексте; а значимость, с другой стороны, указывает на взаимоотношения между значением и человеком, концепцией, ситуацией и тому подобным. Значение текста задано и неизменно, но значимость может меняться и меняется.

Полярные точки зрения на текст, предложенные теми, о которых мы говорили выше, продолжают доминировать в 21 веке. Именно этот вопрос больше, чем какой-либо другой, привёл нас к кризису целостного подхода к литературе.

Современный отказ признавать за автором право определять значение текста радикально повлиял на содержание учебников по библейскому и литературному толкованию, вышедших за последние 40 лет. В законной попытке избежать вызывающего скуку, монотонного и сухого пересказа библейской информации, в которой исторический контекст «тогда», относящийся ко времени до Рождества Христова или к 1 веку по Р.Х., контролирует всю проповедь, многие, подобно маятнику, качнулись к другой крайности, поставив читателя владыкой над процессом определения значения. В этом раскачивании маятника слишком большой акцент сегодня делается на «сейчас», с ударением на применении и значимости текста, при этом почти не предпринимается никаких попыток понять, существует ли какая-либо связь между значимостью и применением текста и значением, которое вложил в него автор.

Но каким образом евангельский проповедник или преподаватель может попасть на удочку подобного разделения внутри Божьего Слова, подвергая, таким образом, опасности Божественный авторитет текста, предназначенного для Божьего народа? Ответ не придётся долго ждать. Для некоторых евангельских христиан этот ответ расположен в двух областях: (1) практика Кумранской общины, относящаяся приблизительно ко времени нашего Господа Иисуса, и (2) обширная и субъективная практика цитирования Ветхого Завета, утверждаемая новозаветными авторами. Аргумент, который до сих пор широко принимается евангельскими христианами, и который, я считаю, наносит вред нашему движению и, в конечном счёте, доктрине об авторитетном и непогрешимом Писании, состоит в том, что в Библии можно обнаружить дополнительное значение, которое превосходит понимание библейских авторов. Бог, будучи божественным автором Писания, мог поместить эти дополнительные значения в текст таким образом, чтобы они ускользнули от взора человеческих авторов, которые записывали эти тексты по Божьему вдохновению. Таким образом, теория двойного авторства, появившаяся в нашей среде, приписывает историческое, грамматическое, контекстуальное значение автору, а более глубокое, духовное, практическое значение, или то, что одни называют sensus plenior (лат. «полное значение»), а другие именуют мидраш или пешер, приписывает тексту.

Как же мы пришли к такому положению дел? Происходило это в три этапа. Первую волну вызвал католический автор Андреа Фернандез, который в 1925 г. впервые применил понятие sensus plenior и описал его. Но окончательно сформулировал его отец Раймонд Е. Браун в 1955 г. в своей докторской диссертации в Университете Св. Марии «Sensus plenior Священного Писания», а спустя двадцать лет эта идея начала появляться и в евангельских кругах. Браун определил sensus plenior как «дополнительное, более глубокое значение, задуманное Богом, но не очень чётко осознаваемое человеческим автором, которое обнаруживается в словах библейского текста… когда их изучают в свете последующего откровения или развития понимания откровения».[124] Эта точка зрения постулирует «двухколейный путь» откровения: первый находится на поверхности текста, а второй, более глубокий, сокрыт не в словах текста, грамматике или синтаксисе, но в чём-либо ещё, чтобы его могли обнаружить лишь последующие поколения. Кроме того, этот взгляд позволяет более позднему откровению (то есть находящемуся в Новом Завете) «выравнивать» тот смысл, который был объявлен в более раннем откровении, но основания для корректировки этого нового уровня значения до сих пор не были определены. Также не было предоставлено ни одного текстового свидетельства, кроме утверждения о том, что всё Писание имеет одного Божественного Автора. Более того, этот взгляд утверждает, что если Бог является Первоисточником откровения, Он волен приписывать тексту любые значения, которые хочет, несмотря на семантические и лингвистические ограничения, обычно присутствующие в тексте.

Второй волной была серия диссертаций кандидатов на докторскую степень в области Нового Завета, написанных в Великобритании и посвященных использованию ветхозаветных цитат в Новом Завете. «Использование Ветхого Завета Св. Павлом» Эрла Эллиса является самой ранней из этих работ; после неё последовало несколько других. Общим для большинства этих работ был тезис, согласно которому авторы Нового Завета приписывали более ранним частям откровения новое или дополнительное значение, которое не могло находиться в лежащем на поверхности значении или в грамматике авторского текста. Этот вопрос горячо оспаривался некоторыми авторами в 70-е, 80-е и 90-е годы, но многие пришли к выводу, что данное утверждение истинно, так как является результатом большого количества написанных на эту тему диссертаций.

Третьей волной, которая распространялась одновременно со второй, было обнаружение нескольких комментариев среди Свитков Мёртвого моря. Кумранская община практиковала так называемую экзегезу пешер, где современные ей ценности, личности или ситуации непосредственно воспринимались как экзегетическая оценка личностей прошлого, событий и обстоятельств, о которых шла речь в библейских текстах. Так, под «праведником» в книге пророка Аввакума (1:4) они понимали основателя кумранской секты, их «учителя праведности». Подобным образом, в комментарии Кумранской общины на книгу пророка Аввакума халдеи, или вавилоняне, превращались в современных для ессеев римлян, угрожавших их общине.

Все три движения возникли во второй половине двадцатого века и сейчас они вылились в безудержно растущее движение, которое выступает за то, чтобы удалить автора из процесса толкования. Евангельские христиане, конечно же, не согласились с такой крайней точкой зрения, но продемонстрировали своего рода приспособленчество, которое выявляло их желание в определённых условиях принимать доводы в пользу разнообразия значений текста.

Итак, имел ли текст более глубокое значение, которое Бог неким образом скрыл до тех пор, пока последующие поколения вдруг не разработали теорию двойного авторства? Действительно ли авторы Нового Завета выражали подобный взгляд на откровение в своём, как утверждается, экспансивном использовании ветхозаветных цитат, которое показывало, что в тексте содержалось нечто гораздо большее, чем мог увидеть взор времён Ветхого Завета? Не были ли Иисус и апостолы не только знакомы с такими методами толкования в 1 веке, как пешер и мидраш, открывавшими новые перспективы для значений текста, но и побуждали нас следовать их примеру? Или, возможно, апостолы имели привилегированное положение в передаче божественного откровения, позволявшее им развивать то, чего не было видно в тексте, в то время как мы ни при каких условиях не должны повторять их действий, так как мы не являемся теми, кто получает такое откровение (находящееся в Писании)? Иначе говоря, могли ли апостолы раскрывать так называемое «более глубокое значение», цитируя ветхозаветные отрывки, в то время как мы не должны следовать их примеру, поскольку им была дана уникальная способность делать это посредством дара откровения?

Бедные пасторы, находящиеся посреди всего этого разнообразия и плюрализма! К кому ему (ей) идти за авторитетным Божьим словом? Один вариант предлагает доверять своей интуиции и говорит, что более глубокое значение, которое человек хочет придать тексту, является верным, так как он (она) такой же верующий, как и остальные, и может почувствовать те значения, которые не могут быть немедленно подтверждены исследованиями грамматики и истории изучаемого текста. Если подобный субъективизм разрешён новыми правилами игры, то это, конечно, гораздо лучше, чем кропотливый труд по определению значения текста с изучением его грамматики, синтаксиса, истории и богословия греческих, арамейских и еврейских текстов.