Читать онлайн «Сатанизм для интеллигенции». Страница 176

Во-вторых, Е. Рерих полагает, что учение Христа, должно быть едино с иудаизмом, согласно которому явление Мессии должно быть всемирно-очевидным и завершающим мировую историю (отсюда – отождествление его с Майтрейей и иными эсхатологическими персонажами других религий). Е. Рерих именно солидаризируется здесь с этим иудейским богословием, а не критикует его, как иногда желают представить рериховцы.

В-третьих, по логике теософии Иисус действительно не мог быть тем, кого возвещали израильские пророки. Дело в том, что пророки говорили от лица Ягве. Блаватская, Махатмы и верные им теософы (в том числе и Рерихи), как мы помним, вполне ясно определили статус Бога Библии: «Иегова-Франкенштейн». Так что добрый Христос Евангелия, согласно теософской схеме, и в самом деле не мог быть предсказан и ожидаем служителями «Иеговы-Франкенштейна».

Соответственно Е. Рерих со всей определенностью действительно настаивает на том, что вера христиан вообще строится на изначальной ошибке: Иисус не есть Мессия.

Кроме того, Иисус, по мнению рерихианцев, напрасно умер; Его смерть стала «оккультным возмездием», а не спасением для человечества. Более того – Он и не воскрес. С помощью оккультных знаний Он лишь уничтожил свое физическое тело, а веру христиан в телесное воскресение Христа можно, по мнению Е. Рерих, объяснить лишь «самоодурением»1634.

Да и все упражнения Блаватской на тему Христос-Хрестос в конце концов нужны лишь для обоснования ее эзотерической доктрины, гласящей, что Христос и есть Сатана: «До своего падения на Землю Змий был Ophis-Cristos, а после своего падения стал Ophiomorphos-Crestos»1635. Надо кланяться Змею, и во Христе почитать Сатану – вот для обоснования чего Блаватская пускается в филологические фантазии.

Значит, на пороге рериховского кружка, если я захочу быть единомысленным с Махатмами, я должен буду признать, что Христос и Сатана – одно и то же, и именно Сатана был истинным спасителем и благодетелем человечества.

Я должен буду признать, что нет ясных различий между добром и злом. Мне надо будет отречься от всего Евангелия и от всего христианского Символа Веры.

Проводя «кармическую» чистку домашней библиотеки, я должен буду вырвать бунинскую страничку, кощунственно и антропоморфно клевещущую на Высший Безликий принцип Космического Воздаяния:

Я должен буду сжечь мощи святых. А также стремиться к уничтожению всех кладбищ. Я должен способствовать торжеству «желтой веры» Шамбалы в России.

Помимо всяких доказательств того, на чьей стороне здесь истина, очевидно ведь, что христианин может войти в систему Рерихов лишь через отречение от того, что составляет самую суть христианства, лишь через духовное самоубийство.

А если я останусь христианином и не сделаю всего этого, то я вдобавок смогу оставить дома свою кошку. И мне не будет дела до того, что Елена Ивановна Рерих утверждает, что «кошки принадлежат к темным группировкам». Что ж, христиане, по суждению Елены Ивановны, тоже относятся к «темным группировкам»1636. Нам там с кошками хорошо.

Не находя подтверждения оккультным доктринам в церковных книгах, теософы обращаются к церковному преданию, в котором, по их мнению, устно хранились некоторые знания, которые не доверялись бумаге. И эти знания как раз и должны быть, по их мнению, оккультными.

Действительно, в раннем христианстве (да и позднее) почитались два авторитетных источника веры: Писание и Предание. Действительно, в жизни ранних христианских общин было нечто, что считалось даже более ценным, чем Евангельские книги.

Но в этой Тайне древних христиан не было ничего, чем можно было бы прокомментировать те постулаты «Живой Этики» или «Тайной Доктрины», которыми они отличаются от церковного христианства. Если бы дело обстояло иначе, не пришлось бы Блаватской в поисках околохристианской «эзотерики» обращаться к офитам и иным гностикам, которые были самыми ранними и самыми опасными врагами христианства, а отнюдь не выразителями апостольской веры1638.

«В гностической литературе можно найти указания, что именно во время таких посмертных появлений Христос передавал ученикам тайны потустороннего мира», – пишет Елена Рерих1639. В гностической, антицерковной литературе – да. Но ведь не в христианской же! И, кстати, как всегда, непонятно, – если эти «тайны» важны для спасения людей, почему Спаситель их скрыл от остальных?

Если бы дело обстояло так, как хотят теософы, – они могли бы каждый свой не-евангельский постулат комментировать текстами древних Отцов Церкви. К их сожалению, даже из Оригена нельзя сделать иллюстратора оккультных доктрин (лишь две его идеи они могут использовать: возникновение материи в результате падения духов и перевоплощение душ; но ведь «тайная доктрина» теософов отнюдь не сводится к этим двум суждениям).

Любимый же теософский аргумент, гласящий, что оккультизм исчез со страниц святоотеческих творений в результате работы позднейших цензоров, вполне несерьезен1640.

Существует целый раздел исторической науки под названием «патристика», и есть научные издания святоотеческих текстов, с указанием и рукописей, и разночтений между ними. Самое видное место в патристике занимают немецкие протестантские ученые, для которых не существует искушения подогнать те или иные страницы древних авторов под позднейшие катехизисы (хотя бы по той причине, что для протестантов святоотеческие тексты просто не являются источником вероучения, и они с радостью указали бы на несогласия первых Отцов православия с Евангелием, буде такие обнаружились).

Кроме того, тексты древнейших Отцов (II-III веков) и так доставляют немало головной боли современным церковным богословам. Их терминология, образ выражения еще довольно далеко отстоят от классического богословствования Великих Отцов четвертого века. И если бы сегодня в семинарии студент начал отвечать на вопрос о Троице точными словами, скажем, св. Иринея Лионского (II век), он неминуемо получил бы неудовлетворительную оценку. Так что, если бы средневековые переписчики действительно взялись цензурировать раннехристианские тексты с позиций позднейшей догматической мысли, то они оттуда убрали бы многое из того, что в этих текстах все же сохранилось. Древние авторы всегда были достаточно неудобны для комментирования. Но если в их текстах эти очевидные неудобства сохранились до сих пор – с какой стати предполагать, что раньше их было еще больше? Чистить – так чистить!

Надо учесть также, что при работе с Евангелием, при попытке навязать тексту тот или иной смысл или, тем более, при попытке вставить в текст некий якобы утраченный кусок, необходимо посмотреть – а как сам текст в своей целостности будет реагировать на такое добавление или перетолкование? Не возникнет ли у него явная аллергия?

Можно ли в трудах раннехристианских авторов предположить утрату гностических пассажей, если все раннехристианские писатели полемизировали с гностиками? Трудно найти такого древнецерковного писателя, который не полемизировал бы с офитами, Маркионитами, Василидианами, Валентинианами и прочими, им же несть числа.

Когда отец Оригена был убит за исповедание христианства, 16-летний юноша нашел приют у одной богатой христианки, к сожалению, не очень разбиравшейся в богословии. Помимо Оригена она оказывала свое покровительство еще и некоему Павлу из Антиохии, приверженцу одной из гностических сект. «Оригену поневоле пришлось жить вместе, и тут впервые со всей ясностью обнаружилось его правоверие; хотя Павел собирал вокруг себя великое множество людей, не только еретиков, но и наших – его считали сильным в слове, – однако Оригена нельзя было уговорить стать вместе на молитву; с детства хранил он церковное правило и, по его собственным словам, его тошнило от еретических учений» (Евсевий. Церковная история. 6,2). Пока Ориген не начал сам зарабатывать себе на жизнь уроками грамматики, – он четыре года жил в одном доме с гностиком и, имея возможность хорошо узнать его учение, отказался от совместной молитвы с ним…