Читать онлайн «Мировой разум». Страница 16

Так что же, загробный мир, загробное существование?

А, собственно, что тут особенного?

Но прежде оговорим одно обстоятельство.

Мы адресуемся здесь не к тем, кому вовсе не требуется доказывать бессмертие человеческой души. Мы хотим быть понятными тому, кто воспитывался на постулатах диалектического материализма. Между тем, подлинно диалектический материализм бесконечно далек от так называемого "диамата": ведь если за первым вековые традиции мысли, высокая философская культура, то второй - это философия "лома", против которого "нет приема". Адепта "диамата" невозможно убедить решительно ничем, последователь диалектического материализма открыт и для парадоксального.

Самое же парадоксальное, как представляется нам, состоит в том, что современная наука не располагает даже специальными понятиями, способными адекватно отобразить содержание такого страшного своей непостижностью феномена, как смерть.

Впрочем, это равно справедливо не только для материализма, но и для противостоящих ему философских и идейных течений. Поясним. Человек представляет собой нерасторжимое единство биологического и социального (в старое время говорили "душа" и "плоть"). При этом для материалистической мысли определяющим началом в человеке является отнюдь не его биология, но все то, что атрибутивно именно социальной, т. е. в единой систематике философии иерархически высшей форме движения. В то же время и для идеалистических школ определяющим является тонкая метафизика того, что составляет тайну его "души". Между тем, расхожая категория смерти, как правило, понимается и там и здесь исключительно в биологическом смысле. Иначе говоря, это понятие способно отразить основные трансформации лишь биологической составляющей нашей природы.

Все то, что возвышает нас над животным миром, остается за пределами его полной семантической структуры. Но тогда не на много более примитивным было бы описание смерти человека и в терминах, скажем, физической механики, или (еще чище!)

какогонибудь сопромата.

Методологически принципиальным является описание любого явления с помощью адекватных уровню его организации понятий. Нельзя объяснить (а значит, и объяснять)

работу банковской системы с помощью пусть даже самого детального анализа динамики векторов сил и ускорений каких-то перемещающихся бумажных масс, рождение художественного образа в терминах пусть даже самых тонких электрохимических реакций, протекающих в коре головного мозга. Поэтому и здесь применение сугубо биологических понятий может рассматриваться только как очень грубое приближение к вечной тайне жизни, но никак не претендовать на ее раскрытие. До конца строгим выводом здесь может быть только категорическое заключение о том, что мы так и не знаем действительного существа смерти.

Иначе говоря, у нас нет достаточных оснований утверждать абсолютное прекращение бытия с биологической смертью организма; скорее, то, что мы называем смертью, представляет собой феномен, для познания которого у нас просто еще нет адекватного инструментария.

Но задумаемся над другим. Посмертная жизнь в любой ее ипостаси может представлять (выходящий за пределы академического) интерес только в том случае, если в ней сохраняется хоть какая-то преемственность с нашим сегодняшним посюсторонним бытием. При этом сама преемственность понимается, в первую очередь, как преемственность индивидуального сознания, памяти индивида. Если же в этой таинственной запредельности навсегда обрываются все без исключения связи с нашей земной жизнью, то такое посмертное существование будет эквивалентно абсолютной смерти человека.

Между тем, преемственность с посюсторонностью может заботить нас только до смерти, но никак не после нее. Ведь в любом случае, т. е. в какой бы форме ни реализовалась посмертная жизнь человека, она всегда будет чем-то качественно иным, чем-то принципиально отличным от земного существования. А в этом ином духовная связь с нашим прошлым (в условиях, когда никакое возвращение в него оказывается уже принципиально невозможным) может полностью терять всякий смысл. Больше того: в качественно новой действительности абсолютный разрыв даже косвенных связей с прошлым должен означать собой абсолютное уничтожение любых критериев его былой реальности. Так, широко известны восходящие к истокам восточной культуры учения о том, что до нашего рождения мы уже жили (и не однажды!) какой-то другой жизнью в каком-то ином облике. Некоторые даже прямо говорят о временами пробуждающихся в них воспоминаниях. Но вдумаемся: в самом ли деле такие воспоминания (предположим, что они действительно наличествуют) суть свидетельство о реально пережитом, или все это простые химеры сознания? Есть ли надежный критерий отличения одного от другого?

В качественно новом измерении бытия (допустим на мгновение, что индивидуальное существование все-таки возможно и за порогом смерти) обрыв всех связей с нашим прошлым означал бы полное, без остатка, уничтожение всех свидетельств нашей уже завершившейся жизни. Следовательно, как это, может быть, ни печально, загробное существование - это отнюдь не линейное продолжение нашего сегодняшнего бытия в уютной компании с близкими нам людьми. Скорее всего, там, за чертой смерти, теряется не только всякий смысл всего, что наполняет нашу сегодняшнюю жизнь, но и всякая память о ней.

Но будем соблюдать необходимую здесь строгость: есть сознание индивида, есть - сознание рода. А это далеко не одно и то же. Но даже если говорить только об индивидуальном бытии, то и тогда обретение бессмертия (мы уже говорили об этом во втором параграфе) должно сопровождаться настолько глубоким переворотом всего строя человеческой души, что новое ее состояние, возможно, вообще не имеет логического права определяться как сознание.

Впрочем, преобразуется не только глубинный строй души, и об этом мы также говорили: бессмертие (или, что то же самое, вечная жизнь за порогом биологической смерти) исключает самую возможность индивидуального существования, самую возможность атомарной организации мыслящей материи. Посмертное существование одушевленного субъекта возможно только в качестве единой нерасчлененной сущности.

Так что никакой преемственности индивидуальной памяти с сегодняшним состоянием нашей души, по-видимому, нет и вообще не может быть. Завершая круг своего земного бытия, индивид должен освобождаться от всего индивидуального и растворяться в единой субстанции рода, поэтому если и можно говорить о какой бы то ни было преемственности, то только в структуре единого потока родового сознания.

Что же касается сознания рода, то видеть в нем механический (пусть и очень сложный) агрегат индивидуальных сознаний было бы не просто ошибочным, но и не верным методологически. Вопрос состоит в том: признаем ли мы самостоятельное, т.е.

не обнимамое никаким индивидуальным сознанием, существование феноменов коллективного духа? Ответом на него должно быть простое указание на них. И таким ответом вполне может служить указание, скажем на господствующий в социуме художественный стиль: ни одно индивидуальное сознание не в состоянии не только выразить, т.е. дать ему удобоприемлемое исчерпывающее определение, но и объять его.

Впрочем, если быть строгим, то к проявлениям коллективного духа должна быть отнесена любая всеобщая категория, ибо до конца полное ее определение (а значит, и до конца полное ее осознание) составляет содержимое всех наших библиотек, заполнявшихся поколениями и поколениями мыслителей.

Но если существуют феномены коллективного духа, необходимо встает вопрос и о его органе. Между тем у нас есть трудности даже с определением органа индивидуальной мысли. Ведь сегодня мало кто способен до конца поверить в то, что им является именно мозг. Это вульгарный материализм конца прошлого века утверждал, что мозг выделяет мысль, как печень желчь. Но современный диалектический материализм отрицает всякую возможность справедливости этого чудовищного примитивизма. Тем большие трудности возникают с определением органа родового сознания. Видеть в нем устройство, сложенное из дискретных человеческих мозгов, общающихся друг с другом при помощи знаковых систем, было бы не менее вульгарным и нелепым. Действительным органом родового сознания может быть в конечном счете только вся материя в целом.

А это значит, что должен быть единый панкосмический его поток, и сам индивид только в силу и в меру своей материальности оказывается причастным к нему. Несколько огрубляя действительное соотношение между ними, можно сказать, что индивидуальное сознание представляет собой своеобразный терминал родового. Что-то вроде дискретного нервного окончания некоторой единой нервной системы. Иначе говоря, в каждой своей точке, ограниченной кожным покровом отдельно существующего индивида, этот всеприродный поток надыиндивидуального духа принимает какие-то свои случайные черты, от века присущие всему единичному...