Читать онлайн «Лекции по общей психологии». Страница 146

Таким образом, язык возник в труде, обслуживал прежде всего трудовую деятельность и несет отчетливый отпечаток этого своего происхождения и главной функции. В граммат ических категориях представлены прежде всего различные формы поведения, с помощью которых человек в течение прошлых эпох практически осваивал реальность. При этом основные способы практического действия (как схватывание, ощупывание, разделение, соединение, счет, размещение в пространстве и т.д.) в конце концов превратились также в способы познавания действительности, ее когнитивного освоения. Сама логика трудовой деятельности столкнула человека с категориями причинности, субстанции, присущности (свойства), отношений в пространстве и времени, орудия и цели, множественности и количества и др., закрепившимися в самой структуре языка, превратившимися в способы описания и интерпретации реальности языком.

И это — второй важнейший вывод, к которому приводит предпринятое нами «палеонтологическое» исследование языка.

Остается разобраться еще в одном темном вопросе, с которым нас столкнула «палеонтология языка». Если вы помните, она обнаружила, что первоначально значения слов были чрезвычайно расплывчаты \\ неопределенны.

Неопределенны были их лингвистические значения. Поскольку фактически не существовало частей речи, из самого слова никак нельзя было установить, идет речь о предмете, действии или свойстве. (И сегодня, например, слово table в английском языке может означать и «стол», и «столоваться», и «столовый»). Поскольку фактически не существовало и предложений, из самого высказывания нельзя было устансьК~_, iau действует, а кто подвергается воздействию и т.д.

Неопределенны были и парадигматические значения. Причем, зачастую до такой степени, что одно и то же слово означало прямо противоположные вещи. Например, в древнеиндийском языке акту означало и «свет» и «мрак», и «луч», и «ночь», и «светлое», и «темное» ари — и «скромную женщину», и «развратницу»; сад — «сидеть» и «ходить», хар — «дарить» и «отнимать». В арабском: азрум — «сила» и «слабость»; куллум — «часть» и «целое» и т.д.

Здесь слово явно вначале как бы охватывало вокруг явлений данного типа, все семантическое поле, связанное со светом — от ярчайшей освещенности до полного мрака, или связанное с поведением женщины по отношению к мужчинам: от скромности до развратности и т.д.

Но как же ухитрялся первобытный бедняга такими неопределенными, расплывчатыми значениями представить конкретные объекты, действия и ситуации, которые его интересовали? По-видимому, единственный способ, которым он мог это сделать, тот же самый, каким сегодня пользуется человек в беседе, когда, ему не хватает слов. Это — жестикуляция, мимика, изображение и имитация.

Речь возникла в труде и обслуживала прежде всего труд. Она была сначала включена непосредственно в процесс практической деятельности, в конкретную ситуацию. И сама эта ситуация конкретизировала значение употребляемых слов. И сегодня в практической ситуации мы часто ограничиваемся очень краткими и по своему изолированному значению неопределенными сигналами, вроде: «тяни!», «вот», «сюда!», «отвертку» и т.п. Что «тянуть», чего «сюда» (или кого?), что «вот» и т.д. — совершенно ясно, однако, из самой ситуации. «На ранней ступени развития речи слова были теснейшим образом включены не только в контекст других слов, но что крайне существенно для того периода развития человека, и в контекст реальной деятельности, в котором конкретный смысл слова определялся всей совокупностью чувственно воспринимаемых фактов. Абстрактная многозначность (так называемый, полисемантизм изолированного слова) компенсировался конкретной однозначностью слова, включенного в контекст реальной жизни» (А. Спиркин).

В таких ситуациях, чтобы конкретизировать значение слова, достаточно сопроводить его жестом, указывающим на то, о чем идет речь. Позже, когда слово уже употребляется в отсутствии самих объектов, ту же роль может играть более или менее похожее изображение соответствующих ситуаций, т.е. имитация, пантомимика, жестикуляция и т.п. J

Следы этого древнего единства речевого действия с имитативными и изобразительными действиями, атак-же символическими, т.е. жестикуляцией и мимикой, отчетливо наблюдаются в языках, особенно первобытных. Например, индейское слово-фразу «идущий-на-охоту-сегодня-я» просто невозможно употребить без указательного жеста на себя. Русское предложение «у меня есть мать» ясно и без жестов. Эквивалентное ему в языке индейцев Сиу «нконниэ’навыки» складывается из значений «я» + «делать, делающее» + «двигатель, быть причиной» + «то» + «кривое, изогнутое, сидящее». Буквально это слово-предложение может быть переведено примерно так: «Меня-сделания-причина-вот то-изогнувшееся, сидящее». Или так: «меня делать причинять это вот, что изогнулось сидит». Такое высказывание явно не может быть понятно без указательного жеста. Он является такой же необходимой составной частью высказывания, как входящие в него слова. «Первоначальная психология говорящего эту фразу ясна: он называет и указывает, указывает и называет» (Блонский).

Остатки этого жестикуляционного компонента речи сохранились и во многих современных языках. Это, например, артикли. Так, классическая английская фраза, с которой большинство из вас начинали изучение этого языка — The book is on the table (книга на столе) — буквально означала раньше «это — вот книга есть на это вот — стол». Отчетливо видно, как древний создатель этой конструкции тыкал пальцем в называемые предметы, чтобы ясно стало, о чем речь. (Ведь когда создавалась эта конструкция, не было ни слова «книга», ни слова «стол», а лишь туманные основы, вроде «нечто изогнутое кривое» и т.п. Теперь это древнее практическое значение определенного артикля едва «прослушивается» в его грамматическом значении — выражать определенность, знакомость объекта).

Отсюда очень похоже, что «сообщение по всей вероятности было не только (и не столько) речью, как скорее действием — жестикуляцией и указанием. Речь дополняла собою их и от них, главным образом, получала значение. Если можно так выразиться, значение речи были очень наглядно: во многих случаях его видели» (П. Блонский).

Следующая стадия, как мы уже отмечали, наступила, когда слово уже оторвалось от обозначаемой ситуации. Речь-указание и именование превратилась в сообщение об отсутствующем, в речь-рассказ. Теперь уточнение ее смысла, конкретизация достигались имитацией и драматизацией, т.е. изображением ситуаций, о которых идет речь. Эта стадия тоже оставила свой косвенный отпечаток в структуре языков.

Например, как мы расскажем иностранцу, не знающему нашего языка, о следующем событии: «Он сорвал мне орех, я съел и насытился»? Наверное, покажем на человека, сопровождая словом «вот он». Потом покажем, что он идет, доходит до дерева, рвет орех — сопровождая словами «идет, доходит» и т.д. Но именно так выглядит и построение соответствующей фразы, например, в западно-суданском языке Эуэ: «он (этот)-идти достигать-рвать европеец-орех давать- я я-брать-есть наполнить живот».

Фраза как бы изображает в своем строении шаг за шагом обозначаемые действия. Почти ощутимо, как сначала она была лишь аккомпанементом драматическому изображению события. Потом имитация и жестикуляция стали аккомпанементом к ней. И, наконец, остался только словесный рассказ. Но его происхождение из имитативных действий еще запечатлено в его образности, расчлененности, последовательном воспроизведении структуры действий и событий, о которых идет речь. Вот буквальный перевод отрывка из рассказа «Лис и гиена» на африканском языке Гауса: «Лис, он идти в живот вода, он видит рыба много, он тащить ее, он есть. Он сыт, он оставляет лежать там», и т.д. Здесь уже используются только слова, но лишь как словесное повторение действия.

Сами имитационные действия при этом могут тоже сокращаться, свертываться, принимать символический характер, т.е. превращаются в мимику, жестикуляцию, интонацию.

Таким образом, языковые значения возникают, по-видимому, в истории языка сначала из указательных, а затем (и одновременно) из имитативных действий различного типа. Они представляют определенные стороны и отношения реальности, важные для правильного регулирования деятельности человека. J

Но ведь так же возникают, как мы видели, и представления.

Таким образом, слово и представление вырастают из одного корня — имитативного действия — и тесно связаны. У них одна функция — представлять отсутствующее. Причем, сначала эта связь, по-видимому, была неразрывной. Значения речи люди видели (через указание или имитацию), а представления слышали (в словесных обозначениях).

Но при всей близости эти два способа отображения реальности — чувственный образ и слово — с самого начала существенно различались и пути их развития в дальнейшем решительно разошлись.